Пейре и Гийом Отье. Как можно даже вообразить себе их злодеями или прокаженными? Таких господ, как они. Я слушал, как обе женщины их хвалят. Это такие важные господа, эти нотариусы, особенно старший:
Гайларда Эсканье склонилась к Азалаис Маури. Обе женщины уже не обращали на меня никакого внимания. Мы стояли возле того места, где томились под гнетом сыры. Я вдыхал этот запах полной грудью и жевал кусок сыра, казавшийся мне безумно вкусным. Это была белая сырная стружка, которую Гайларда срезала для меня с одного вполне дозрелого круга, а потом положила ее на краюху хлеба. Было темно и прохладно, обе женщины сидели лицом к лицу, нос к носу, а складки их льняных вуалей, шурша, касались друг друга. Гайларда говорила шепотом, делая ударение на каждом слове, чтобы придать своей речи еще больший вес. Я не мог отвести глаз от ее острого чепца и вуали, колыхавшейся в такт ее словам. Мне казалось, что это говорит чепец, склоняясь к моей матери.
— Но я отлично знаю, зачем они ушли, Азалаис. Они ушли в Ломбардию искать добрых людей…
— Я говорила с Гийомом Бенетом, — отвечал чепец, которым была покрыта голова моей матери, — и он сказал мне то же самое.
— На Себелия еще говорила, — опять шептал чепец Гайларды, — что за ними последовали многие их родственники и близкие. Малыш Бон Гийом, незаконнорожденный сын Мессера Пейре, и его дочь Матева, и его зять Пейре. Вряд ли они все заболели проказой.
— Добрые люди, — немного громче заговорила моя мать Азалаис. — Давно никого из них не было здесь, в земле д’Айю. С годами слова веры, которые неустанно повторяют детям, слабеют и гаснут. Добрые верующие города — богачи, купцы, скотоводы, и особенно нотариусы, — им есть что продать, чтобы совершить путешествие в Италию. Но такие люди, как мы, простые мужчины и женщины из Монтайю, которые телом и добром принадлежат графу де Фуа, и у которых нет ничего, кроме двух рабочих рук… Как мы можем спасти наши души?
Мне стало чрезвычайно интересно. Я слыхал, что Мессер Пейре Отье, волосы которого уже начали седеть, все еще красивый мужчина с синими глазами и княжеской осанкой.
— Они вернутся! — возразила Гайларда Эсканье, — они вернутся в Сабартес, и он, и его брат Гийом. Ты увидишь, Азалаис. И кто знает, может, они приведут к нам добрых людей?
Мы с матерью поднимались в Монтайю со стороны Асаладор. Дорога была прямая и езжая. Я нес сыры, завернутые в несколько толстых листьев капусты, и еще пару тюков шерсти, которые, в обмен на сыры, моя старшая сестра Раймонда должна была промыть и вычесать, мать спрясть, а отец — соткать для кумы Гайларды Эсканье. Меня же просто использовали для переноски тяжестей, как осла или мула. Но я был горд и вовсе не обижался. Отец говорил мне, что я в двенадцать лет почти такой же сильный, как он в сорок — да я и сам это знал. Мне без труда удавалось сопротивляться брату Гийому, когда мы боролись, и он на меня нападал, несмотря на его пятнадцать лет и тяжелую руку дровосека. Когда мы поднялись на перевал и подошли ко входу в ущелье Шиуля, я обернулся к матери:
— Мама, скажи, разве я, когда был маленьким, видел добрых людей? Я не помню ничего…
Мы остановились передохнуть. Я поставил сыры и тюки на траву у обочины дороги. Мы смотрели на горы в вечернем свете. Мать молчала и ничего не отвечала мне. Она сидела, сложив руки на коленях, нервно комкая пальцами ткань своей юбки. Я знал, о чем она думает. Я словно слышал ее мысли. Она напряженно думала о том, о чем мы остерегались слишком много говорить, собираясь по вечерам у очага. О тяжести пришлого, которое все еще давит.
— Тебе уже больше двенадцати, Пейре. Это возраст, когда человек уже имеет разумение. Твой отец говорил тебе об этом, и тебе, и твоим братьям и сестрам. Но кто знает, может, Несчастье опять вернется? Ты был еще слишком мал, чтобы что-то помнить. Тебе было четыре или пять лет, и это случилось сразу же после смерти твоего деда, старого Арнота Маури. Инквизитор Каркассона и настоятель Сабартес разрушили наш дом, потому что твой отец по моей просьбе приютил двух еретичек… Двух добрых женщин. Их арестовали и сожгли. Ну а нам удалось все восстановить.
И по щеке моей матери, Азалаис Маури, покатилась слеза.
Она повернулась ко мне. Она была еще молода, моя мать — смуглая, всегда подвижная, немного худощавая. У нее было крупно очерченное лицо, и особенно на нем выдавались нос и скулы: я видел, что она смотрит вдаль мрачным взглядом, поджав полные губы, словно не может подобрать слов. Я почувствовал к ней невыразимую нежность.
