— Даже меня? — слабо улыбнувшись, поинтересовался Арнот.
Они расстались у городских ворот. Пейре Маури и ребенок пошли искать Жоана у Пейре Ильета, а Гийом Маурс вернулся в трактир. Их встреча была какой-то неопределенной. Приведет ли она к чему-нибудь? Словно предвестие того, что еще может случиться.
— Давай встретимся через две недели в Бага, — сказал напоследок Пейре. — И потом, если Бог так захочет, мы соберем свои отары и вместе пойдем по дорогам, ведущим на зимние пастбища Фликса. Туда, где нас ждут хорошие вечера, в тепле, под боком у овец. Я знаю, что твоя сума пуста, так же, как опустошено и твое сердце, и все из-за этого чертова попа из Монтайю. Твоя бедная мать… Я тебе все же расскажу, что случилось со мной за последние годы, что меня постигло. Расскажу об очень печальных вещах, вроде тех, которые ввергают тебя в такой гнев. Наверное, мы должны рассказать друг другу о наших несчастьях. Но я скажу тебе также много благих и хороших слов…
Пейре Маури с его невыразимой улыбкой. Гийом Маурс несколько раз спрашивал себя, шутил ли его друг или говорил серьезно, когда, прижавшись плечом к его плечу, в легком вечернем ветерке, там, возле ворот Пючсерда, шептал ему на ухо:
— Может быть, я и ошибаюсь, Гийом. Но мне сдается, что и тебе очень нужно, дабы в твоей памяти ожило все то, о чем проповедовали наши добрые люди.
Гийом Маурс знал, что Пейре Маури, как и все его попавшие в застенки каркассонского Мура родичи, был и остается преданным верующим в еретиков.
Пейре говорил мне, что в то время мы были единственными беглецами из-за ереси из земель графа де Фуа. Он мне также сказал, что дом их предков трижды разрушали по причине ереси, но, тем не менее, он так и останется неисправимым по поводу ереси, потому что предпочитает хранить веру своего отца…
Долгие недели пастухи шли дорогами перегонов, словно лоцманы в море овец. Они уже достаточно удалились от блистающих хребтов Пиренеев и пересекли белесые земли королевства Арагон. Потом они прибыли на зимние пастбища глубокой долины Эбре. Фликс. Днем животные мирно паслись на лугах средь прекрасных оливковых рощ. А ночами, перед тем, как заснуть чутким сном — всегда готовые вскочить — в чистом поле, в овчарнях, или в городах у сарацинских домохозяев, пастухи играли, шутили и боролись, пели или кричали, рассказывали бесчисленные длинные истории о собаках, овцах и волках или краткие истории о девушках. Но эти, из Сабартес, были очень серьезными. Плечом к плечу, Пейре Маури и Гийом Маурс, оба из Монтайю, шептались не переставая, а собаки лежали у их ног. Два суровых сосредоточенных лица, две юности, изрезанные светом, ветрами, снегами, тяжелой жизнью. Пейре, красивый весельчак, широкоплечий, с аккуратно подстриженной светло — русой бородкой, узлом густых волос на затылке, с кожей, которой горное солнце придавало постоянный медный оттенок, с излучающим доброту и решительность лицом, вдумчивым и рассудительным взглядом. И Гийом, преждевременно ожесточенный, худой и резкий, словно нож, блеснувший в ночи.
Двое молодых, но много претерпевших людей. Двое сыновей Несчастья. Пейре Маури, старше Гийома на три или четыре года, был еще сильнее изранен ужасами, вторгшимися в их мир, шоком бесконечно повторявшихся потерь, невыносимой скорбью, сломанный жизнью, насилием и несправедливостью. Все эти долгие зимние вечера он говорил с Гийомом Маурсом. Он произносил полные тоски слова о том, что ушло и не вернется, о слабнущем свете, об убитой нежности, о надеждах, взмывших ввысь и рухнувших, об исчезнувших лицах, о стертых пейзажах. О дорогах гонений. Слова веры.
