Мне столько нужно тебе сказать, Гийом. Наверное, я просто начну с того, что напомню тебе о нашем детстве! Как и ты, как все мальчики в Монтайю, наши братья и кузены, как твой брат Раймонд Маурс или мой брат Гийом Маури, как все мы, я пас овец чуть ли не с тех самых пор, как научился ходить. Мой отец Раймонд Маури всегда держал семь — восемь овец, для выпаса которых вполне хватало травы на краю поля, и они давали нам шерсть каждую зиму и по нескольку ягнят на праздники. Их не хватало разве что на выплату десятины прихода Сабартес, которую ректор каждый год требовал от нас с несвойственным ему суровым видом. Одного ягненка из десяти. Но ты же знаешь, у моего отца никогда не было десяти ягнят одновременно. Сразу же после стрижки женщины промывали шерсть, все вместе, в большой прачечной; а сегодня — есть ли кому мыть и чесать эту шерсть? Ведь так много женщин уже никогда не вернутся из Каркассона. Моя мать. Моя сестра. С Пятидесятницы они начинали прясть. Женщины моего детства — нашего детства — я всегда их помню с веретеном у пояса.
Осенью моему отцу приносили корзины с мотками шерстяной нити: пахучей и такой разноцветной, что казалось, ее не нужно красить. Она была коричневой, рыжей, иногда почти черной, иногда почти белой. Мне всегда нравилось пропускать ее меж пальцев. Мой отец ткал для всей деревни. В Праде был еще другой ткач. Зимой в наших домах всегда хватало шерстяной ткани, чтобы кроить и шить штаны и одежду.
Когда мне было семь или восемь лет, я пас овец своего отца, а мой десятилетний брат Гийом присматривал за мной. Была весна, перед самой стрижкой овец. О чем я мог думать, лаская взглядом овец с волнистой шерсью, прижимавшихся одна к другой и переступавших с ноги на ногу маленькими коричневыми копытцами; глядя на эти красивые руна, колышущиеся за гордыми закругленными рогами? Наверное, об обновке, которую мать обещала сшить мне. Мы, мальчики, весной пасли овец на маленьких лугах, внизу у ручья, перегороженных добротными межами из больших камней, или на длинных узких полях на террасах, чтобы угноить землю. Потом наступало самое лучшее время, когда луга начинали наливаться травой, а мы с овцами уходили все дальше и дальше, к четырем, возвышающимся над деревней вершинам. А остались ли еще сегодня в деревне мальчики, чтобы забираться на вершины над Монтайю? С самого раннего детства я ничего так не любил, как залезть наверх и смотреть на голубые блистающие перевалы Мерен, Андорры и дю Паллар, которые постепенно показывались над поросшим травой плато, за линией гребня наших красноватых скал. Я не знал тогда, что за земля там, за ними. Но они всегда манили меня.
Потом мне исполнилось десять, затем двенадцать лет. Я все еще пас отцовских овец. А вот мой брат Гийом Маури уже предпочитал рубить лес. Он стал дровосеком вместе со старшими юношами — как твой брат Раймонд Маурс и Гийом Белот. Где-то в 1296 или 1297 году — ну, ты вряд ли это помнишь, Гийом Маурс, ты еще тогда был совсем маленьким и пешком под стол ходил — начались таинственные разговоры о нотариусах из Акса. О братьях Отье, Пейре и Гийоме. Впервые я услышал об этом, когда моя мать Азалаис взяла меня с собой в Соржеат, чтобы купить сыры у своей кумы Гайларды Эсканье, муж которой держал большую отару овец и нескольких коз. Сама Гайларда слышала об этом от Азалаис Бэйль, которая часто бывала в Аксе и навещала свою сестру Себелию. Это были две богатые благородные дамы.
Они исчезли, эти нотариусы из Акса. Братья Пейре и Гийом Отье. Уехали. Говорили, что Пейре, старший из братьев, продал свои стада — овец и коров — одному горожанину из Тараскона, чтобы возместить расходы на путешествие. Раздавались, правда, и злые голоса, утверждавшие, что братья натворили каких-то дел, и теперь скрываются. Или, что они бежали, чтобы не платить долгов. Но разве это могло быть правдой?
Гайларда хихикала:
— Некоторые даже уверяют, что они заболели проказой. И ушли, чтобы укрыться в лепрозории. Представляешь, как я смеялась?
