Вместе с тем, миновав полосу мощных труднопреодолимых укреплений, возведенных вокруг Барселоны, пройдя через бесчисленное множество ворот, подъемных мостов, опускных решеток и крепостных валов, мы увидели совсем мало признаков того, что город находится в состоянии войны. Солнечным днем, за тройным кольцом артиллерийских орудий, изолированная от всей остальной Испании разбоем и гражданской войной, жизнерадостная молодежь
Барселоны, прогуливалась по длинной, обсаженной деревьями и застроенной домами улице (rambla), напоминающей французский бульвар – с красивыми, элегантными, кокетливыми женщинами, сосредоточенными лишь на правильности складок своих мантилий и виртуозности владения веером; мужчинами, увлеченно курящими свои сигары, смеющимися, непринужденно беседующими, бросающими тайные взгляды на дам, развлекающими себя итальянской оперой, и не подающими ни малейшего вида, что их хоть сколько-нибудь заботят события, происходящие по ту сторону городских стен. Однако, с наступлением ночи, когда заканчивалась опера и зачехлялись гитары, город переходил во власть serenos1, заступающих в караул, и на фоне монотонного шума морского прибоя, не слышно было ничего, кроме грозных окриков караульных и еще более грозных звуков выстрелов, доносящихся то поодиночке, то одновременно из разных точек, то издалека, то совсем с близкого расстояния, но каждый раз прекращающихся только с наступлением рассвета. Только тогда на час-другой все замирало. Казалось, буржуазия засыпала глубоким сном, а порт, наоборот, пробуждался, и моряки приступали к своим повседневным делам.
Если бы в дневное время вы поинтересовались у кого-нибудь из праздно гуляющих и развлекающихся людей, что за странные тревожные звуки вы слышали этой ночью, вам бы в ответ улыбнулись и сказали, что никто из них ничего подобного не заметил. Да и спрашивать об этом было не принято.
Предположительно пятьдесят лет назад два английских путешественника открыли долину Шамони, расположенную в Альпах, по крайней мере, так гласит надпись, высеченная ими на камне у подножия ледника Мер де Гляс.
С точки зрения географического положения этой миниатюрной долины подобное утверждение может показаться несколько преувеличенным, но вполне оправданным, если учесть, что те путешественники, чьих имен я сейчас не помню, первыми открыли эти романтические места поэтам и художникам, в том числе Байрону, который именно здесь задумал свою знаменитую трагедию «Манфред».
В широком смысле, с точки зрения моды, Швейцария стала открытием для светского общества или артистической богемы только в прошлом веке. Жан Жак Руссо стал поистине Христофором Колумбом альпийской темы в поэзии, а также, как справедливо заметил месье де Шатобриан, родоначальником романтизма во французской литературе.
Возможно, мои достижения не столь значительны, чтобы претендовать на такое же бессмертие, какое заслужил Жан Жак, но, учитывая тот известный опыт, который я имею, я бы, пожалуй, могла последовать примеру тех двух англичан, оставивших надпись в долине Шамони, и таким образом претендовать на роль первооткрывателя острова Майорки. Однако мир стал настолько взыскательным, что сегодня недостаточно просто высечь свое имя на каком-нибудь балеарском утесе. Сегодняшняя аудитория ждет от меня подробного повествования или, по меньшей мере, достаточно художественного описания моего путешествия, которое было бы способно вызвать в читателе желание отправиться по моим следам. За все время пребывания в этой стране ко мне так ни разу и не пришло чувство восторженности, и я не буду претендовать на факт совершения открытия ни посредством наскальных надписей, ни на бумаге.
Если бы я писала свое повествование тогда, под тяжестью одолевающих меня лишений и невзгод, едва ли было бы возможно вести описание своего открытия в восторженном тоне, и ни один мой читатель не поверил бы в то, что таковое имело место. Тем не менее, сегодня я осмелюсь заявить, что да, имело – открытие Майорки миру художников как одного из красивейших мест на земле и одного из самых малоизвестных. Там, где живописать нечего, за исключением природных красот, литературные попытки их запечатлеть выглядят настолько никчемными и неуместными, что я к ним даже и не прибегала. Передать любителю странствий все величие и очарование природы можно только с помощью пера художника или резца гравера.
В моей памяти так и не пробудились бы сегодня воспоминания того далекого времени, если бы одним недавним утром я не нашла на своем столе занятный томик Ж.-Б. Лорана «Воспоминания о путешествии художника на остров Майорка».