— Пойдём, Валерий. Ну пойдём же! Елизавета Михайловна заругает!..
В школу они пришли к концу первого урока. Валерка сел за парту, спрятал лицо в ладони и только теперь заплакал.
— Пропал Шарик! Пропал!.. — рыдая, твердил он.
Елизавета Михайловна, вызванная ребятами из учительской, гладила Валеркины рыжие волосы и негромко уговаривала:
— Ну-у, Валерка!.. Как тебе не совестно? Будь мужчиной..
Валеркино горе было безутешным. Ребята издали наблюдали за ним. Никто, даже Шурка, не подходил к его парте: опасались досадить лишним словом.
После уроков Валерка остался сидеть в классе. Он боялся выйти на крыльцо и молча вытирал слёзы.
— Валерка, а Валерка, — позвал Коська. — Мне отец недавно сказывал: в Степанове Пальма ощенилась. Вот бы тебе взять от неё кутёнка…
— Иди ты со своим кутёнком! — закричал вдруг Валерка. — Н-никого мне теперь не надо!.. — и опять уткнулся в парту.
Катя (она тоже осталась в классе) сердито оттащила Коську в угол:
— А ну тебя, Коська! Только расстраиваешь!
«И что эта девчонка суётся в мужские дела?» — со злостью подумал он. Катя потребовала:
— Расскажи, что вы видели в поле?
Хмурясь, он рассказал про следы.
— Этого волка прямо убить мало! — вся вспыхнув, сказала Катя.
Коська смерил её надменным взглядом:
— Это ты, что ли, его убьёшь? Где ты, интересно, ружьё возьмёшь? Папка своей двустволки нам не доверит.
— Я д-достану ружьё! — сказал вдруг Валерка. У него мстительно затопорщились рыжие вихры. — В-выпрошу у сторожа зернового склада, у д-дедушки Семёна… А если он не даст, я… украду!
Целых три утра потратили Коська с Валеркой на уговоры дедушки Семёна. В избушке сторожа всегда было жарко натоплено, и дед всегда занимался одним и тем же делом — чаепитием.
— Всей душой жаль вас, мальцы, — кряхтел дед, окуная сахар в чай, чтобы затем единственным жёлтым зубом откусить от него крошечный кусочек. — Всей душой жаль… Только как же так? Я всегда, значит, нахожусь на служебном посту. Мне, мальцы, без оружия никак нельзя…
— Мы, дедушка, не потеряем ружьё, в-вот увидишь, — жалостливо кривя губы, настаивал Валерка. — А на твой склад н-нападать всё равно н-никто не собирается…
Дед ни в какую не соглашался уступить свою одностволку. В субботу, войдя в избушку, Коська застал Валерку плачущим.
— Вот кабы, дедушка, волк твою козу спёр, — рассвирепев, сказал Коська, — ты бы, наверное, по-другому запел!.. Тоже мне охранник! У тебя и ружьё-то небось не стреляет — заржавело всё!..
Дед поперхнулся чаем, навалил на глаза страшенные брови и заорал, багровея:
— Цы-ыц, шарлата-аны! Я покажу — не стреляет!.. Ах вы! Козой попрекнул! Цыц!.. Молчок!..
Коська пулей вылетел из сторожки. За ним вышел и нахмуренный Валерка.
— Эх ты-ы… — протянул он укоризненно.
Ломая головы над тем, где ж им теперь доставать ружьё, ребята прошли вдоль зернового склада и очутились возле конюшни. В дверях её, прислонившись к косяку, стоял рыжебородый Валеркин отец — Макар Васильевич.
— Вы куда, ребятки, бежите? — крикнул он. — Айда со мной, Воронка покажу!..
Конюх подвёл их к одному из денников и распахнул дощатую дверцу. Свет проникал в денник через квадратное окно. Стены были выкрашены известью и от света казались голубыми. Здесь находилась чалая кобыла Голубка с сыном — месячным жеребёнком Воронком.
Жеребёнок лежал у задних ног матери. Увидев Макара Васильевича, он встал. Сначала выбросил передние, в коленях словно в узелки завязанные, ноги, потом выпрямил и задние. Встал молодцом, как подобает вставать настоящему коню. Ребята во все глаза разглядывали жеребёнка.
Был он ещё по-детски слаб. Пить густое материнское молоко — всё, что он умел делать. Одна лишь мать и ещё, пожалуй, Макар Васильевич умели угадывать его желания. Впрочем, желания у него были самые немудрёные: мать всегда должна стоять таким образом, чтобы ему было удобно дотянуться губами до её теплого, атласно-чёрного вымени.
Напившись молока вволю, жеребёнок прикрыл фиолетовые глаза и сонно прижался к боку кобылы. Коська на один миг представил, что в денник бурей врывается ощетинившийся волк, и содрогнулся от ужаса:
— Дядя Макар! Дядя Макар! А вдруг волчище — на Воронка? Схватит за горло и… и всё!.. Загубил же он Шарика!
Конюх хмыкнул, кинув быстрый виноватый взгляд на Валерку:
— Этого не бойся, парень. Запоры у нас крепкие.
— Если не теперь, так весной! — не сдавался Коська. — Когда на луга погонишь жеребят!
— До весны далеко. Увидим… — конюх проговорил это таким тоном, что у Коськи немного отлегло от сердца: дядя Макар не допустит до плохого.
Выйдя из конюшни, они носом к носу столкнулись с Петькой Грачевым, бежавшим с пустым ведром к складу.
— Коська, Валерка! — закричал он. — Бегите скорее в клуб, там новую стенгазету выпустили. Шуркиного отца… Умора!..
Петька захохотал, но вдруг глаза его стали испуганными и круглыми, как у кролика: из склада вышла его мать и издали погрозила ему прутом. Не досказав про Шуркиного отца, Петька убежал, гремя ведром и болтая ушами шапки.
