— Я больше не могу, — сказал он. — Зови охрану.
— Просто отдохни немного.
— Это слишком опасно, Бернардо. Ты должен позвать охранника, если кому-то стало плохо.
— Закрой свой буржуйский рот.
Винсенте сидел, тяжело дыша. Берни работал, прислушиваясь к звукам шагов. Ноги у него болели, старые, потрескавшиеся ботинки плохо защищали от холода, он достиг первой стадии дневной жажды: язык беспрестанно двигался во рту в поисках жидкости.
Внезапно из-за выступа горы появился солдат, и Берни не успел предупредить Винсенте. Это был Родольфо, седой ветеран марокканских войн.
— В чем дело? — заорал он. — Ты! Вставай!
Винсенте, пошатываясь, поднялся. Родольфо накинулся на Берни:
— Почему ты позволяешь ему уклоняться от работы? Это саботаж!
— Он болен, сеньор капрал. Я как раз собирался позвать вас.
Родольфо достал из кармана свисток и яростно свистнул. Плечи Винсенте поникли.
Послышался скрип камней под сапогами, и появился Рамирес. Через мгновение к нему сзади подбежал Августин.
— Что тут, мать вашу, творится?! — зарычал Рамирес на Винсенте и Берни.
Рука Родольфо подскочила вверх в фашистском салюте.
— Abogado[53] сидел и ничего не делал, я застукал его. Inglés стоял рядом и смотрел.
— Сеньор сержант, прошу вас, — сказал Винсенте. — Мне стало плохо. Пайпер собирался позвать охрану.
— Тебе стало плохо?
От ярости Рамирес выпучил глаза и ударил Винсенте по лицу одетой в перчатку рукой. Звук разнесся по карьеру, как винтовочный выстрел, адвокат безвольно осел на землю. Рамирес повернулся к Берни:
— Ты позволил ему бездельничать? Коммунист, английский ублюдок! — Сержант подступил к нему. — Ты из тех, кому еще не вправили мозги? Думаю, тебе не повредит денек на кресте.
Он повернулся к Родольфо, тот улыбнулся и мрачно кивнул. Берни сжал губы и подумал, как скажется эта пытка на его раненом плече, оно и без того каждый день сильно болело после работы на улице. Он посмотрел в глаза Рамиресу. Что-то в его взгляде, должно быть, разозлило сержанта. Берни не успел и глазом моргнуть, как тот выхватил хлыст и стегнул его по шее. Вскрикнув, Берни отпрянул и приложил руку к месту, куда пришелся удар, — между пальцами потекла кровь.
Августин вышел вперед и нервно прикоснулся к руке Рамиреса:
— Сеньор сержант…
— Что? — нетерпеливо оглянулся начальник.
Августин сглотнул:
— Сеньор, его обследует психиатр. Я… я думаю, коменданту не хотелось бы, чтобы он пострадал.
— Ты уверен? — нахмурился сержант. — Этот?
— Por cierto, sargento[54].
Рамирес выпятил губы, как ребенок, оставленный без сладкого, и недовольно кивнул:
— Ладно. — Он наклонился к Берни, и в лицо тому ударил резкий запах чеснока. — Считай это предупреждением. А ты, — он ткнул пальцем в сторону Винсенте, — берись за работу.
Сержант ушел, Родольфо зашагал следом. Августин поспешил за ними. На Берни он не взглянул.
В тот вечер, пока заключенные лежали на нарах и ждали команды тушить свет, Винсенте, проспавший бóльшую часть вечера, повернулся к другу.
— Тебе лучше? — спросил его Берни.
— По крайней мере, я отдохнул, — вздохнул адвокат; в тусклом свете свечи резче выделялись морщины, залегшие на его изможденном лице. — А ты?
Берни прикоснулся к длинному порезу на шее, который он промыл в надежде избежать заражения.
— Все будет хорошо.
— Что случилось сегодня утром? Почему они тебя отпустили?
— Не знаю. Весь день пытался сообразить.
О внезапном смягчении Рамиреса шептался весь лагерь. За ужином Эстабло с подозрением спросил его об этом.
— Августин сказал, что я под наблюдением психиатра, но психиатру дела нет, в каком я состоянии.
— Может, Августин хочет уложить тебя в постель?
— Я тоже так подумал, но это вряд ли. Он смотрит на меня по-другому.
— Кто-то следил за мной, когда мы вернулись, — тихо сказал Винсенте. — Я видел.
— Отец Эдуардо? Да, я тоже его заметил.
Ближе к концу перехода из карьера в лагерь Берни пришлось поддерживать своего друга-адвоката. Когда они пересекали двор, молодой священник вышел из учебного барака, остановился и провожал их взглядом, пока они тащились в свое жилище.
— Он меня приметил, — сказал Винсенте. — Я для него хорошая награда.
Контора Сэнди находилась на захудалой площади, где было полно дешевых лавок и небольших складов, увешанных рекламой превратившихся в дым акций. Моросил холодный дождь. Из-под навеса киоска на Гарри скорбно взирал старик, продавец газет. На другой стороне несколько мужчин выгружали из повозки какие-то коробки — эти поглядели на него с любопытством. Пока что, насколько он мог судить, хвоста за ним не было, но тем не менее он чувствовал себя предметом всеобщего внимания.
К косяку тяжелой некрашеной деревянной двери было приделано множество электрических звонков. На стальной табличке рядом с верхним было написано: «Нуэвас инициативас». Гарри нажал на него и стал ждать.
Сэнди позвонил ему в посольство:
— Прости, что задержался с ответом по поводу возможности вступить в дело… Мы можем встретиться у меня в конторе, а не в кафе? Мне нужно кое-что тебе показать. После к нам присоединится Барбара, и мы выпьем кофе.
