Он удивился, откуда ей известно про английское Рождество. Вероятно, рассказывал тот парень из Лидса, с которым она познакомилась во время Гражданской войны.
У Гарри снова мелькнула мысль: «А были ли они любовниками? Сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать шесть?»
— Значит, у вас не получится провести праздники с родителями, — произнесла София.
— Мои родители умерли.
— Как грустно.
— Отец погиб во время Первой мировой. Мать сразу после, от гриппа.
— Да, — кивнула София. — Испания не участвовала в той войне, хотя эпидемия была и у нас. Это тяжело — потерять обоих родителей.
— У меня есть тетки и дядя, а еще кузен. Он держит меня в курсе того, что происходит дома.
— Бомбежки?
— Да. Они случаются, но не такие страшные, какими их здесь рисует пропаганда.
Гарри заметил, что при последних его словах София быстро огляделась, и обругал себя за неосмотрительность. Нельзя забывать: они находятся в стране, где нужно тщательно следить за своими речами.
— Простите, — добавил он.
— Я понимаю. А еще кто-нибудь дома у вас есть? — спросила София. — Жена, например?
Гарри оторопел от ее прямоты:
— Нет. Никого. Совсем никого.
— Простите мне этот вопрос. Я, должно быть, показалась вам нахалкой. Вы, наверное, считаете, что испанские женщины не должны задавать такие вопросы.
— Я не против откровенных разговоров. — Гарри посмотрел в ее большие карие глаза. — На контрасте, в посольстве они вовсе не приняты. Пару недель назад я был на приеме у одного министра из правительства, его дочери исполнилось восемнадцать. Официоз был удушающий. Бедная девочка.
— Я из другой среды, — заметила София, выпустив клуб дыма.
— Да?
— Республиканской. Мой отец и его родители были республиканцами. Для богатых иностранцев Испания — это древние церкви, коррида и женщины в кружевных мантильях, но тут есть и совсем другие традиции. В моей семье к женщинам относились на равных. Меня растили в убеждении, что я ничем не хуже любого мужчины. По отношению к матери отец держался старомодных представлений, но у него, по крайней мере, хватало такта иногда их стыдиться.
— Чем он занимался?
— Работал на складе. По многу часов за гроши, как и я.
— Думаю, семья, с которой я познакомился, когда был здесь в тридцать первом, держалась тех же традиций. Хотя тогда я видел все под другим углом.
Он вспомнил рассказ Барбары про Кармелу и ее ослика.
— Вам, видно, нравились эти люди, — сказала София.
— Да, они были очень хорошие. — Гарри улыбнулся. — А ваши родные, они были социалисты?
София покачала головой:
— У нас были друзья-социалисты. И анархисты. И левые республиканцы. Но не все вступали в какую-нибудь партию. В партиях толковали про утопии, коммунистическую ли, анархическую, но большинство людей хотят только мира, хлеба на каждый день и уважения к себе. Разве не так?
— Так.
София подалась вперед, в упор глядя на Гарри:
— Вы не понимаете, что значил для таких людей, как мы, приход Республики. Мы вдруг стали значимы. Я получила место в медицинской школе. Мне приходилось учиться и работать в баре, но у всех было столько надежд, наконец настали перемены, появился шанс на достойную жизнь. — Она улыбнулась. — Простите, сеньор Бретт, что-то я разболталась. Мне не часто выпадает шанс поговорить о тех временах.
— Не извиняйтесь. Мне так легче понять.
— Понять — что?
— Испанию… — Он замялся. — Вас.
София опустила глаза, достала еще одну сигарету и закурила. Когда она подняла взгляд, в нем читалась неуверенность.
— Вероятно, вам придется покинуть Испанию раньше, чем вы планировали. Если Франко вступит в войну.
— Мы надеемся, что этого не произойдет.
— Все говорят, Англия даст Франко что угодно, лишь бы удержать его от войны. А что тогда будет с нами?
Гарри вздохнул:
— Полагаю, мое руководство скажет, мол, наш долг — делать все возможное, чтобы не допустить вступления Испании в войну, но… Гордиться нам особо нечем, я знаю.
Неожиданно София вновь улыбнулась:
— О, простите меня, у вас такой грустный вид. Вы так много для нас сделали, а я с вами спорю, простите.
— Ну что вы! Взять вам еще кофе?
— Нет, боюсь, мне пора возвращаться, — покачала она головой. — Мама и Пако ждут меня. Я должна купить продукты. Попытаюсь найти оливковое масло.
Гарри замялся. Он видел одно объявление в вечерней газете и решил, что спросит Софию, если этот вечер пройдет удачно.
— Вы любите театр? — выдал Гарри и смутился, потому что София мгновение смотрела на него озадаченно. — Простите, — торопливо извинился он, — просто завтра в театре «Зара» дают «Макбета». Вот я и подумал, вдруг вы захотите пойти? Мне интересно посмотреть эту пьесу на испанском.
София молчала, глядя на него большими карими глазами.
— Спасибо, сеньор, но, думаю, пожалуй, нет.
— Очень жаль, — сказал Гарри. — Я только хотел… стать вашим другом. У меня совсем нет друзей среди испанцев.
Она улыбнулась, но покачала головой:
— Сеньор, было приятно поговорить, но мы живем в очень разных мирах.
— Разве мы такие уж разные? Я слишком буржуазен?
