Гарри и Толхерст последовали за сеньорой Маэстре, она, шурша юбками, прокладывала извилистый путь сквозь толпу гостей. В дальнем конце зала застенчиво стояли три девушки, вертя в руках хрустальные бокалы с вином. Две нарядились в платья для фламенко; третья, низенькая и полная, как мать, с оливковой кожей и круглым лицом с тяжелыми чертами, была в вечернем платье из белого шелка. Сеньора Маэстре хлопнула в ладоши, и девушки взглянули на нее. Гарри на мгновение вспомнил певцов фламенко, которые выступали в «Эль торо», когда они с Берни приезжали в Мадрид девять лет назад. Но те были все в черном.
— Милагрос! Ты должна разговаривать с гостями. Сеньор Бретт, сеньор Толхерст, моя дочь Милагрос и ее подруги, Долорес и Каталина. — Сеньора Маэстре быстро повернулась к проходившему мимо мужчине. — Маркес! Вы пришли!
Взяв его под руку, Элена увела знакомого в сторону.
— Вы из Лондона? — с робкой улыбкой спросила Милагрос у Гарри.
Она, казалось, нервничала, ей было не по себе.
— Почти. Это место называется Суррей. А вот Саймон из Лондона.
— Что? А, да, — отозвался Толхерст.
Он покраснел и покрылся испариной. Прядь светлых волос упала ему на лоб, и он откинул ее, едва не выплеснув из бокала вино. Подружки Милагрос переглянулись и захихикали.
— Я видела на картинке ваших короля и королеву, — сказала Милагрос. — И принцесс. Сколько им сейчас лет?
— Принцессе Елизавете четырнадцать.
— Она очень милая. Как вы считаете?
— Да, да, она милая.
Мимо проходил официант, он снова наполнил им бокалы. Гарри улыбнулся Милагрос, придумывая, что бы сказать.
— Значит, вам исполнилось восемнадцать.
— Да, сегодня мой первый выход в свет.
Она говорила с оттенком сожаления, вероятно о своем детстве. Мгновение девушка с интересом смотрела на Гарри, потом улыбнулась и как будто чуть успокоилась.
— Мой папа говорит, вы переводчик. Давно вы этим занимаетесь?
— Нет. Раньше я преподавал в университете.
— Я в школе плохо училась, — снова печально улыбнулась Милагрос. — Теперь это время прошло.
— Да, — весело вставила подружка именинницы. — Теперь настало время подыскать себе мужа.
Девушки засмеялись, а Милагрос вспыхнула. Гарри стало жаль ее.
— Слушайте, — вдруг вмешался в разговор Толхерст, — ваше имя, Милагрос, и ваше, Долорес, странно звучат для англичанина — Чудеса и Печаль. У нас нет религиозных имен для девочек.
Он засмеялся, а девушки холодно взглянули на него.
— Есть имя Черити — Милосердие, — неловко заметил Гарри.
— Вам, кажется, жарковато, сеньор Саймон? — злобно спросила Долорес. — Подать вам платок?
Толхерст покраснел еще сильнее:
— Нет-нет, все в порядке. Я…
— Смотри, Долорес, там Джордж! — возбужденно проговорила Каталина. — Пойдем.
Хихикая, девушки подошли к приятного вида молодому человеку в форме курсанта. Милагрос смутилась:
— Простите, мои подруги вели себя немного невежливо.
— Ничего, — неловко ответил Толхерст. — Я… э-э-э… пойду возьму что-нибудь из еды.
Он ушел, повесив голову.
— Думаю, он давно не бывал на таких мероприятиях, — горестно улыбнулся Гарри.
Милагрос распахнула веер и мягко махнула им у своего лица.
— Я тоже. Не было никаких приемов с тех пор, как мы вернулись в Мадрид в прошлом году. Но жизнь понемногу возвращается в привычное русло. Правда, ощущения скорее странные после такого долгого перерыва.
— Да, да. Я тоже отвык от вечеринок.
После Дюнкерка не был ни на одной. Гарри вдруг почувствовал особую отстраненность, будто между ним и гостями приема выросла стеклянная стена. Поврежденное ухо почти не различало слов среди какофонии звуков.
Милагрос посмотрела на него серьезными глазами. Гарри повернулся к ней здоровым ухом.
— Я очень надеюсь, что Испания останется в стороне от войны в Европе, — сказала девушка. — А вы как думаете, сеньор?
— И я на это надеюсь.
Милагрос снова пристально вгляделась в него:
— Простите, что я спрашиваю, но вы военный? В моей семье уже много поколений все военные. Мы всегда замечаем, когда человек держится неуклюже, как ваш друг. Но вы держитесь как солдат.
— Это вы тонко подметили. Еще несколько месяцев назад я служил в армии.
— Папа служил в Марокко, когда я была маленькой. Ужасное место! Я так радовалась, когда мы вернулись домой. А потом началась Гражданская война. — Милагрос попыталась улыбнуться. — А вы, сеньор, вы долго пробыли в армии?
— Нет. Я пошел в армию, только когда началась война.
— Говорят, Лондон страшно бомбят.
— Да. Время трудное, — сказал Гарри, вспоминая, как падают бомбы.
— Это так печально. И я слышала, Лондон очень красивый. Там много музеев и художественных галерей.
— Да. Только картины из них увезли на время войны.
— У нас в Мадриде есть Прадо. Сейчас туда возвращают картины. Я их никогда не видела, нужно будет пойти.
Она улыбнулась Гарри, ободряюще, но немного смущенно, и он подумал: «Она хочет, чтобы я ее туда сводил».
Ему это польстило, но Милагрос была так юна, совсем ребенок.
— Что ж, я бы тоже хотел сходить, однако сейчас я очень занят…
— Это было бы мило. У нас есть телефон, можете позвонить моей маме, чтобы договориться…
Вернулись Каталина и Долорес в окружении нескольких курсантов. Милагрос нахмурилась.
