Однако могучая натура Мигуда выдержала. Он вскоре поправился и, если это было возможно, стал крепче и сильнее, чем прежде. Через некоторое время Ичан подкупил свинью на расплод, однако не испытывал к ней и сотой доли той любви, какую проявлял к Мигуду. Худая, черная от грязи хрюшка бродила по двору, предоставленная сама себе, робкая, точно тень. Когда обстоятельства переменились и пришлось потуже затянуть пояса, Ичан уменьшил выдачу тюри всем домашним, свел порцию кукурузы для матки к минимальной мере, но доля Мигуда оставалась неприкосновенной.
С Мигудом познакомилась вся колония. Доннеры, ради Ичана, проявляли по отношению к нему всяческую предупредительность и откладывали для него свои жалкие объедки и жидкие помои. А шьор Карло однажды привез ему из Задара две коробки «Редина», отличного словенского средства для откормки свиней.
X
С помощью Аниты Лизетта сшила для Капелюшечки кое-какие обновки. Она была вне себя от радости, что малышка наконец расстанется со своим надоевшим голубым платьицем. Они разузнали, что в селе, у Ики, жены Никицы Шушка, есть швейная машина. Ика, племянница священника из другого села, отлично умела вязать — могла связать джемпер из домашней шерсти с яркими вставками зеленого цвета; когда-то она закончила курсы домоводства, и хозяйство у нее было поаккуратнее, чем у других. Ее муж Никица был чахоточным, неспособным к труду; детей у них не было. Крупная и широкая в кости Ика держала весь дом на своих плечах, в хорошую погоду она выносила на руках мужа под ореховое дерево на гумне, готовила ему молоко с медом и поила его с ложечки сиропом с примесью креозота, запахом которого пропитался весь дом.
Обе горожанки были приятно удивлены, когда вошли в ее чистую, выбеленную кухоньку, — пока не ступили на порог отделенной легкой перегородкой комнатушки, где находился хворый Никица; открывшаяся картина ошеломила их, и они, потрясенные, отступили. Поскольку Никице надоело лежать (а должно быть, сопротивлялся он и черным опасениям, как бы «постель вовсе его не поглотила») и поскольку он уставал от сидения на низенькой скамеечке, Ика постаралась подыскать для него у попадьи какое-нибудь кресло или нечто похожее. У попадьи, на беду, не нашлось в закромах именно кресла, но она полагала, что это недостаточная причина для того, чтобы упустить случай поторговать: она припомнила, что на чердаке у нее есть умывальный стол, один из тех умывальников с плотной крышкой, какие некогда водились в канцеляриях и который появился у попа Михайла в пору его «приходского служения». Рукомой этот, будучи закрытым, напоминал своего рода комод, а если его крышку — верхнюю и часть передней поверхности — поднимали, то худощавому человеку, коль скоро он умел ловко согнуть плечи и плотно прижать к телу локти, можно было кое-как и умыться. Ика точно не знала, какой цели служит это сооружение, однако сразу определила, что на кресло оно не очень-то похоже. Но кому под силу спорить с попадьей, если той что-либо втемяшится в голову! Попадья отдала ей в придачу какую-то наполовину сгнившую подушечку, чтобы было удобней сидеть, и показала, каким образом, если эту подушечку убрать, отверстие, предназначенное для таза, может быть использовано больным в качестве нужника, когда на улице прохладно, при этом в нижнюю половину устройства надобно подставить некий сосуд. Она охмурила Ику, отрезала ей всякую возможность отступления — и женщина отправилась восвояси домой, водрузив на плечи умывальник эпохи «приходского служения» попа Михайла, и тут же, чтобы сразу со всем покончить раз и навсегда, доставила попадье обговоренную плату — полторы меры кукурузы, пусть пользуется!..
Никица принял этот дар с меньшим сопротивлением, чем ожидала Ика, и даже с некоторым интересом, почти как бы и обрадовался! Он был уже окончательно изнурен хворью, и любая чудная вещь радовала его, точно ребенка, рождая на лице проблеск блеклой улыбки. Таким образом, то ли его нечто во всем этом развлекало, то ли он желал вдосталь насидеться за свои деньги, но он восседал теперь в умывальнике, втиснутый в него бедрами, словно в некий корсет («Чтоб косточки не разошлись», — убеждала Ику попадья). Ноги у него висели почти на целую пядь над полом, весь он был скрюченный, поскольку это диктовала поднятая крышка, и взирал на белый свет безнадежно и тупо, выплевывая в миску большие сгустки крови. Со временем, однако, он так свыкся с орудием этой своей пытки, что визжал, протестуя, даже когда Ика упоминала о самой возможности его оттуда изъять и поместить в нечто иное.
Старый Пере Гак, служивший еще в кесарском войске, всякий раз, повстречав Ику, с ведром идущую по воду, интересовался: «Ты мужа своего усадила в амбинду?[57] А, усадила?»
