Остановились, вышли из машины размять ноги. Расспросили, где дом Поздеров, и быстро нашли — это был дом Ичана Брноса. Село выглядело совершенно пустым: все находились в полях, дома остались только старухи да малые дети. Вайка поскорей отправила мальца за Ичаном, который чинил сбрую у Савы Мрдаля. Ичан подумал, что опять нагрянула какая-нибудь комиссия, которых было навалом и во времена Австрии и затем в Югославии, а теперь и в Италии, для регулировки истоков Париповаца, который обводнял огороды с капустой и распространял малярию по всему селу, и ему опять придется переносить их черно-белую планку и вытягивать жестяную ленту из футляра. Федерал и Богдани между тем в ожидании его возвращения прошлись по двору и обнаружили в самом его углу, под шелковицей, каменное корытце, из которого кормили поросенка. Многозначительно переглянувшись, они перевернули корытце ногой, внимательно осмотрели со всех сторон и наконец неопровержимо установили, что это и есть urna cineraria, о которой упоминал каноник Claccich в своем сочиненьице «Vestigia romane», и что сделана она, вероятно, в близкой Градине, древнеримском Brebentium’е, где когда-то располагались VII, а затем XI легионы.
Чтобы время не пропадало даром до прихода Ичана, Богдани, недурно владевший народным языком, решил, что не худо от живых свидетелей, помнящих Миле с самого его детства, узнать нечто о нем малоизвестное.
— Слушай, старая, — обратился он к Вайке, которая как раз в эту минуту чистила песком кадку, повернувшись к ним спиной и согнувшись так, что лица ее не было видно, — слушай, старая, а ты знала Миле Плачидруга?
— Ух! Мне да его не знать! — Вайка прекратила свое занятие и показала в перспективе свою голову из-за задницы. — Он мне вон куда забрался, с этим моим!..
— А каков он был ребенком, а?
— Мерзкий парень, хуже не бывает… — Но, тут же спохватившись, добавила: — Да ведь не знаю, может, он потом, в большом мире, и поправился?
Появился Ичан. И его тоже, словно бы невзначай, они спросили о друге его детства.
— Каков же он был?
— Ну… как сказать, и не такой уж плохой, как толковали, — выцедил Ичан и мудро заключил: — Хуже всех к самому себе был, вот в чем штука.
Ему сообщили, что свиное корытце относится к римской эпохе и сделано в Градине, что об этом написано в книгах. Ичан, правлда, прямо ничего не отрицал, но стоял на том, что «корытенько» (теперь он так его окрести) лежит там, где его видели, должно быть, с первых дней творенья и что обнаружил его там отец, покойный Ачим Брнос, когда, лет пятьдесят тому назад, переселился сюда из Буковицы и вошел в дом к Вайке Поздеровой. А старая Вайка клялась всем на свете, что сосуд этот здесь с той поры, как хозяйство Поздеров возникло, и что еще ребенком она слыхала, будто был он здесь и прежде, еще издавна, в те поры, когда на этом самом «фундаменте» жил какой-то древний поп Адам, у которого было девять дочерей и восемь из них он повыдавал замуж, всех за людей именитых и попов, а девятая, Милойка… но здесь гости повернулись спиной, поскольку дальнейшее их не интересовало, и пошли в село.
Коль скоро они оказались здесь, решили по пути заглянуть и в церковные книги. Книги эти, к счастью, тогда еще были целы, и желание вполне было осуществимо. Но, к сожалению, в них мало что заслуживало внимания: можно было узнать, что в четвертый день (или семнадцатый) июля 1906 года у отца Обрада Плачидруга и матери Илинки Шево, состоявших в законном браке, родился младенец мужского пола, который при крещении наречен был Мило, а крещение совершал приходский священник Михайло Радойлович, при чем присутствовали кумы Ачим Брнос и Илия Скокна… В этом месте федерал с огорчением подумал, насколько было бы лучше, если б отца звали Илия Скокна (Elia или даже Elio Scocna! — это звучало бы превосходно, почти как Stelio Effrena!..[76]) или хотя бы кума звали Обрад Плачидруг! Но что поделаешь? Федерал, так сказать, по-мужски взглянул неудаче в лицо и, подготавливая свою речь, коротко задержался на детских годах Миле: увидел свет в семье тружеников, крепких хлебопашцев, обожженных солнцем подобно пастухам с Абруццей, в скромном каменном домике в Смилевцах, неподалеку от древнеримского Бребенциума, возле самой дороги, на которой словно бы еще слышно эхо двухтысячелетней победоносной поступи римских легионов и с которой Миле еще младенцем жаждущим взором смотрел в долину Задара, сверкавшую в лучах солнца подобно драгоценной фибуле, которая соединяет его родной край с другим берегом и через него — с Адриатикой, колыбелью культуры, и т. д….
