Месяц спустя состоялось торжественное открытие Dopolavoro. Перед строем черных рубашек федерал совершил символическую поверку павшего героя. На его возглас: «Emilio Placcidrug!» — вся рота в сотню глоток рявкнула: «Presente!»[77], подтверждая таким образом, что частица духа Миле живет в каждом из них. Особенно усердно ревел некий приземистый и смуглый, весь в кудрях парень из первой шеренги, с длинной кисточкой на черной шапке, лихо сдвинутой на самый затылок. Деревенские мальчишки, чьи головы торчали из-за изгороди, толкали друг друга локтями в бок, указывая на этого, яростно вращавшего глазами, удальца:
— Вон, вон на того погляди, на коротышку, в конце — у, какой!..
Для увековечения памяти воздвигли перед Общинным домом, Dopolavoro, в тени пиний, цементный памятник в виде римской стелы — Столп Эмилио Плачидруга, на котором с одной стороны была изображена римская волчица, с другой — крылатый лев св. Марка, а впереди ликторский фашистский топор с прутьями; на вершину этой стелы водрузили сосуд со двора Ичана, вовнутрь которого укрыли металлическую чашу, из которой кротко попыхивали язычки пламени. В зале Дополаворо устроили банкет, после коего, для народа, прокрутили два короткометражных фильма: «Народ области Эмилия с воодушевлением выполняет поставки зерна» и «Свадебные обряды на Сардинии».
Всю эту церемонию снимал на пленку, устроившись в сторонке, человек-специалист; весь он целиком раскорячился в непотребной позе: присев на корточки, снимал снизу, а левую ногу, вывернув, вытянул далеко вперед; казалось, что он одновременно и прячется за кустом, и собирается прыгать через большую лужу. Прибор его приглушенно потрескивал, а стоявшие в строю люди салютовали винтовками, не сводя глаз с командира — лишь кончиком носа следили они за снимавшим человеком; они тоже со своей стороны старались, чтобы съемка удалась получше. Ибо впоследствии все это торжество будут смотреть сотни и сотни тысяч людей, там, за морем, и сицилийцы, и сардинцы, ленту под названием «Население патриотического Няфали отдает дань уважения лучшим» вместо этих «Сардинских свадебных обрядов», которые сегодня смотрели няфаляне.
А чтобы народ не проявил себя столь неблагодарным и недостойным забот, которые ему посвящают, намеревались в Смилевцах еще много чего сотворить. Предполагалось открыть в первом этаже Dopolavoro детский сад, и уже был получен подарок префекта: счеты с косточками в виде различных лакированных ягод — клубники, малины, вишни; сам федерал уже обеспечил сорок комплектов униформы и сорок винтовочек для смилевацких «Сыновей римской волчицы»[78]. Перед самим зданием решено было разбить декоративную клумбу, на которой из различных цветов имел быть изображен дикторский топор. Однако народ на все эти, как и на прочие, проявления подобной заботы ответил нападениями на воинские колонны и боевые посты, а также уничтожением всех достижений культуры, ему предназначавшихся. И тогда смилевчанам выпало на долю вновь увидеть те же самые «черные рубашки» (которые украшали торжество открытия Dopolavoro имени Миле Плачидруга резвым ответом на лозунги федерала), вновь увидеть, как они проходят по селу, возвращаясь из коротеньких экспедиций, опаленные солнцем и пламенем пожаров, покрытые пылью и навьюченные награбленным в сожженных домах добром. Перед их приходом село пустело — все живое уходило в поля, в лес, а черные рубашки расползались по обезлюдевшим домам, разбивали сундуки невест, уносили деревенские ткани, мониста из разных монет, вяленое мясо, задушенную голыми руками птицу; предводительствовал ими тот самый коренастый огарок с длинной кисточкой на шапке. А после их ухода в Смилевцах, на виду у Задара, полыхали дома тех, кто ушел в лес.
Но миновало и это. Нагрянули немцы и превратили наглых поджигателей в свою покорную и льстивую прислугу, а затем навлекли ливень авиационных бомбардировок на города, чьи беззаботные дотоле жители лишились своих домов, имущества, разбежались и разошлись в разные стороны, так что пришлось им искать убежища даже в сожженных Смилевцах. Жалкие, никем не презираемые, они прозябали здесь как могли и умели; сидели по вечерам возле очага в Ичановом доме, помогали хозяину, развлечения ради, разбирать кукурузу и в разговоре узнали от него и от старой попадьи Даринки местную версию истории Миле Плачидруга, чье далекое и неведомое им прежде имя днем и ночью навязчиво бросалось в глаза с мраморной доски на здании здешней управы. Чуть в сторонке, в уголке, Екина и Йово развлекали крохотную Капелюшечку погремушкой из сухих горошин в консервной банке, уча ее произносить их имена.
XV
