Зимние волки полуночи полностью

Усмехнувшись, он подошел к воде, опустив в нее руку и перебрав пальцами. Живительная прохлада была приятной и, подумав, он сбросил мантию на песок, оставшись лишь в обычной одежде. С места он нырнул в волну, скрывшись в ней с головой. Волосы намокли и облепили лицо, мокрые штаны и безрукавка пристали к телу, но это были всего лишь мелочи, не способные помешать наслаждаться жизнью. И он наслаждался. Он наслаждался жизнью и прохладными волнами, позволявшими в них плавать, наслаждался последними крупицами дня, наслаждался молодостью, как наслаждается ей всякий в этом возрасте. Он был счастлив, но немного жалел о том, что это ощущение полного счастья мимолетное, длящееся всего лишь несколько мгновений, однако это легкое чувство жалости растворялось в закате, исчезая вместе с солнцем, неторопливо удаляющемся с небосклона. Жаль, что завтра снова на лекции…

Роллон внезапно открыл глаза, недоуменно оглядываясь. В комнате царил полумрак, солнечный свет почти не пробивался через плотно задернутые шторы, а сам Роллон… лежал, обнявшись с подушкой?! Отбросив ее подальше, он поправил сползший и оставивший на лбу красную полосу обруч и поднялся, чувствуя, что у него затекла левая рука. Кажется, он все-таки заснул, не сумев снова взять свой организм в железные рукавицы. Впрочем, теперь он чувствовал себя намного лучше — очень бодрым, наконец-то выспавшимся и снова готовым к делам и славным подвигам.

Роллон чуть потер виски, окончательно просыпаясь и вспоминая приснившийся сон. Почему ему снится только память, те дни, когда он жил в Элегионе? Почему больше его не посещают предвиденья будущего, как было когда-то? Неужели он разучился смотреть в даль времен? Жаль… а может быть, это и к лучшему.

Странно… ему никогда не снились сны из настолько далекого прошлого, из прошлой жизни, еще до Обряда, когда он был обычным человеком (хотя нет, даже тогда он не был человеком), студентом университета в Эллегионе, живущим самой обычной жизнью, полной радости, счастья и любви. Тогда все было не так, тогда он не мог понять, как это — жить почти без чувств, а если и испытывать их, то в минимальном размере. Он не понимал тогда, как можно быть таким, каким стал впоследствии. Сейчас он узнал и понял многое, но не смог постичь одного-единственного парадокса, который идет за ним по пятам уже всю жизнь.

Его отцом стал Танатос, бог смерти, безжалостный и не ведающий ничего, кроме страха и смерти, и дар повелевать нежитью передался сыну вместе с силой и некоторыми способностями. А его мать же была служительницей бога жизни, способная дарить счастье и удачу, радость, она была способна исцелять людей и, если потребуется, сказать нет самой смерти. В Роллоне сплелись воедино две противоположности, жизнь и смерть, и он прекрасно понимал это, не зная, что делать. Обе стороны были сильны, оба пути раскрывались перед ним. Одним словом отнимая жизнь, другим он мог ее подарить. Он стал практически всемогущим, и даже сейчас, не ведающий страха, боялся этого. Он страшился своей силы, прекрасно понимая, что если он хоть раз оступится, сделает что-то не так, — тогда платить за все придется не ему одному. Обе стороны души — жизнь и смерть, звали к себе, противостоя друг другу и не желая сливаться воедино. Равновесие пока поддерживалось, но оно держалось на грани, словно на тонком лезвии, норовя вот-вот сорваться.

Роллон мотнул головой, стараясь отогнать мысли в самый дальний угол сознания, чтобы не думать, не ломать голову над своим парадоксом. Придет время… и тогда он подумает. Но не сейчас. Поднявшись с кровати и поправив немного смятую одежду, Роллон вышел из комнаты.

Я спокойно сидела за столом и пила чай, когда в столовой показался Роллон. Судя по всему, он уже вполне выспался и теперь решил размяться. Представляю, как у него все тело затекло…

— Доброе утро, — первой поприветствовала я вошедшего.

— Ага, — Роллон опустился на соседний стул, зевая и мимоходом приглаживая всклокоченные после сна волосы. — И долго я спал?