После буйства грозового утра и безумного танца иллюзии «Путевой столб» – длинная, медленная песня, самая длинная во второй части цикла, момент рефлексии, хотя и не статики. В начале песни чувствуется мягкость, тепло подлинного изумления перед непонятным импульсом, заставляющим героя скитаться. Зачем я так поступаю с самим собой? Ирония, бравада, истерика, отчаяние на мгновение отступают, смытые мажорным тоном на словах
Происходит возврат к нежной минорной тональности, но, когда скиталец поёт о желании покоя, его голос начинает звучат настойчиво и резко. Слова «А я бесконечно блуждаю, без покоя, и ищу покой» повторяются, сначала на них происходит скачок в соль-бемоль, за ним следуют две молящие высокие соль (
За всплеском эмоций идёт один из самых исключительных по способности брать за душу пассажей в цикле и в песенном творчестве Шуберта вообще. Строки про дорожный знак перед глазами скитальца, воображаемый указатель дороги, по которой нет возврата, сопровождаются собственным музыкальным аналогом, повтором негармонизированных соль в партии фортепьяно, затем подхваченных голосом.
Здесь момент напряженного покоя и мощного переживания, и когда строки повторяются, соль звучит октавой ниже, тональность фортепьяно в верхнем регистре понижается, а в нижнем – повышается, что требует больших усилий от музыканта. Великий аккомпаниатор Джеральд Мур весьма запоминающимся образом описывал это место «Зимнего пути»: «С новым появлением гипнотизирующей монотонности повторяется последний стих, с меньшей силой, но более зловещий из-за тисков в конце вокальной партии».
«Путевой столб» знаменует в развитии цикла пункт, где впервые со всей определенностью обозначается присутствие смерти, хотя слова, указывающие на её присутствие, и остаются дразняще двусмысленными: «Я должен идти по пути, по которому не возвращаются». Мы слышали нашептыванья смерти в «Липе», видели призрачный облик старика в «Сединах», тень ворона-падальщика в «Вороне». Похоже, что теперь скиталец выбирает дорогу, ведущую к гибели, и его выбор отражен в следующей песне «Постоялый двор», где силой фантазии кладбище преображается в гостиницу. В то же время скиталец – кто угодно, любой, кто в какой-то момент говорит себе о человеческой участи, с которой рано или поздно нужно смириться, – с неизбежностью безвозвратного ухода. Тут нет выбора, поскольку нет иной свободы, кроме свободы принять данность.
Зимнее путешествие, таким образом, пролегает по оси между двумя фрейдистскими полюсами – Эросом и Танатосом, любовью и смертью: оно учит отрешенности, примирению с неизбежным. Вот как романист Пол Остер в 2012 году начал свои мемуары, не просто так названные «Зимний дневник» – с полусознательным кивком в сторону Мюллера и Шуберта: «Думаешь, это никогда не случится со мной, это не может случиться со мной, считаешь себя единственным существом на свете, с которым не случится ничего такого, а потом мало по малу это начинает происходить и с тобой, точно так же, как и с любым другим».
Первое упоминание о тяжёлой болезни, которая овладела Шубертом в последние пять лет жизни – с периодами ремиссии, мы обнаруживаем в деловом письме по поводу его оперы «Альфонсо и Эстрелла» от 28 февраля 1823 года: «Состояние моего здоровья мешает мне выходить из дому». В августе того же года изоляция Шуберта стала предметом разговоров между Бетховеном и его племянником Карлом, запечатленным в книге записанных последним разговоров с дядей: «Очень хвалят Шуберта, но говорят, что он прячется». Хотя деликатность современников не допускала открытых публичных высказываний о характере заболевания, достаточно хорошо известно и всеми признано, что дело было в сифилисе. Собрав вместе разрозненные свидетельства, самый пунктуальный из биографов композитора, Элизабет Норман Маккей, предполагает, что наиболее вероятное время появления сифилитических симптомов – ноябрь 1822 года. Шуберт съехал от своего близкого друга Шобера и вернулся в дом родителей, где за ним ухаживали на протяжении второй стадии болезни, когда опасность заражения наиболее велика. В 1823 году, возможно, в мае, его поместили в Общую больницу в Вене, там он написал часть «Прекрасной мельничихи», своего первого песенного цикла на стихи Мюллера. Там же он сочинил стихотворение
