У Карпова багрово-красное лицо, словно он только что вышел из жаркой бани. Бешено сверкая глазами, он кричит Акулине:
— Нет, ты о себе скажи: почему у тебя поросята дохли как мухи?
Ключников, взглянув на Карпова, укоризненно качает головой.
— Что ж, скажу и о себе, — продолжает Акулина. — Только тебе, Фрол Кузьмич, от этого легче не будет… Да, у нас в эту зиму много поросят пало. Не только у меня — у всех свинарок. В прошлом году этого не было. Ты, Фрол Кузьмич, спрашиваешь почему? У кого ты спрашиваешь? У простой свинарки, которая «не на уровне», как сам же сказал. Спросил бы лучше у ветеринарного фельдшера, у дружка своего Ивана Блинова. Спросил бы его, не потому ли у нас поросята дохнут, что он каждый день в стельку пьян? Или спросил бы вон у товарища Орлова — он ветеринарный врач. Спросил бы, почему мы его видим в колхозе один раз в году на отчетно-выборном собрании за красным столом, а поросята у нас в январе кружились чуть не каждый день. Вам, товарищ Орлов, полагалось бы почаще в колхозах бывать, за это вам деньги государство платит. Заглянули бы вы на часок в наш свинарник, поглядели бы: чем мы свиней кормим, какие у нас рационы-порционы? Иной раз думаешь: уж не с голодухи ли они у нас, сердешные, дохнут? Иногда дивно бывало: как это и мы, свинарки, до сих пор не подохли вместе с поросятами?! У нас только недавно кой-какой порядок на свиноферме навели, а то мы задыхались в ней. Не кормокухня у нас была, а душегубка. Сколько раз мы просили Карпова, чтобы печь переложить. А что толку? Как в стенку лбом! А как мы с водой бились — каторга! Подойдешь к колодцу, глянешь в него — ни воды, ни дна не видать. Черпаешь, черпаешь, руки так вытянешь, что сил нет, хоть ложись да помирай. В коровнике автопоилки, а у нас журавель стоит. Сколько раз говорили Карпову, а он и в ус не дует, отмахивается от нас, как от надоедливых комаров: «Отстаньте, не до вас!». Эх, чего уж там! Я сказала, пусть другие скажут!
Акулина садится, но тотчас же снова поднимается и, обращаясь к председателю райисполкома, добавляет:
— Вот какого руководителя вы нам сосватали, товарищ Капустин! Вы его привезли — вы и обратно забирайте. Везите в другой колхоз! Может быть, там дураки-то не перевелись. Все! На том и сажусь…
По тому, как Акулина глотает комки, подступающие к горлу, как нервно надевает она варежки, Константин догадывается: мать очень взволнована. Ему жаль ее. Выступить так, как она, нелегко. Для этого надо собрать все силы ума и сердца, напрячь всю волю и решимость. Такая нагрузка ей не по годам. Зато какой удар! Какой взрыв! Теперь лед тронулся. Колхозники заговорят…
Опять шумит собрание. У Ефимова голос срывается, не может он всех перекричать. Стучит карандашом по стакану. Звон стекла, как комариный писк, тонет в нарастающем шуме.
— Как зовут того старика с бородой? — спрашивает Ключников, наклонившись к Ласкину. — Он в углу, среди женщин. Видите?
— Это Матвей Андреевич Белов, ночной сторож, — отвечает Константин.
Ключников снова встает и опять поднимает руку, как бы просит у собрания: дайте сказать! И шум смолкает. Сконфуженный Ефимов садится.
— Товарищ Белов! Вы хотели что-то сказать? — обращается в зал Ключников, не спуская глаз с бороды.
Матвей явно озадачен. Он молча пятится назад и скрывается за широкой спиной Устиньи Блиновой.
— Матвей Андреевич, где вы там? — спрашивает секретарь райкома, потеряв из виду бороду. — Выходите вперед и говорите!
— Он к Устинье под юбку спрятался! — слышится предательски-язвительный голос доярки Варвары Коврижкиной.
Взрыв смеха заставляет Матвея выйти из укрытия. Он протискивается вперед и становится впереди Устиньи. Тут он почти у всех на виду.
— Теперь валяй, не бойся! — подзадоривает его Варвара.
— А чего мне бояться? — Белов поднимает голову и бородой целится в президиум.
— Так говорите! — напоминает Ключников.
— И скажу! Мне бояться нечего!
Белов расстегивает шубу, кашляет в кулак:
— А сперва вы мне скажите: кто нас кормит?
Толстый корявый палец Матвея нацелился на Ключникова. Ему и отвечать. Но секретарь райкома недоумевает:
— Как кто?!
Из-под кустистых седых бровей старика смотрят на Ключникова строгие, но вполне доброжелательные глаза.
— Земля-матушка нас кормит! — спешит дать ответ сам Матвей. — Так уж испокон веков повелось: живешь на земле, ее пашешь, ее засеваешь, с нее урожай собираешь — тем и живешь. Аль не так?
— Так, так! — охотно соглашается Ключников. Видя, что старик разговорился и притихшее собрание слушает его внимательно, секретарь райкома сел.
— А раз так, то должен ты эту землю уважать? Должен ты ее понимать?
Белов опять ждет ответа от Ключникова. Тот молча кивает.
— Ага, должен! — с удовлетворением констатирует Матвей. — А председатель колхоза должен?
— Безусловно! — подтверждает Ключников.
— Хорошо! Так и запишем! Теперь я хочу спросить Карпова… Это можно в прениях?
— Почему же? Пожалуйста! — Ключников разводит руками в сторону Карпова.
Матвей мнет в кулаке бороду; не так-то уж он спокоен.
