— Согласен. Об этом я вам говорил в первые дни нашего знакомства. Но подумайте вот над чем…
Гиссамин сел за свой стол, побарабанил пальцами по столешнице, полюбовался игрой отблесков огня в камине на своих кольцах.
— Все мы боремся с тенью своей души. С тьмой, которой полнятся закоулки наших разумов. Выпуская их на волю, мы даем им овладеть нами — и они нас побеждают.
— Вы этим еще и торгуете.
— Дома цветов? Это в прошлом, — пренебрежительно отмахнулся ленд-лорд, — оставлю кому-то из семьи. Нет, Тегоан. Я о тех тенях, которые нас пугают. О гранях нас самих, с которыми мы не хотим знакомиться, потому что боимся дать им реальную, материальную природу.
Тегги похолодел. Вихрем пронеслись перед ним все те мгновения, что он запечатлевал для лорда. Пережитая грязь и ужас, ощущение собственного падения, и бездна, которой он боялся дать даже имя, зная, что уже заглянул за край ее.
— Вы поняли, Тегоан. Все, чего я хочу, чего я могу захотеть — и все, чего я хотеть не должен — вы видели. Я теперь тоже. Это лекарство от того, что сгубило моего брата, и чему я не дам заразить и погубить себя.
В полумраке глаза Гиссамина блестели совершенно по-особому.
— Нет, вы не броситесь в Велду, вас не найдут поутру повешенным или отравившимся, — продолжая легко читать его, продолжил лорд, — правда не имеет смысла, если вы за нее не пострадали. И нет в том вашей вины, что эта правда оказалась горька и грязна. Вы лишь давали мне со стороны увидеть все то, что таит душа — моя, ваша, неважно. Зная, что за замком, гораздо проще уговорить себя не открывать запретные двери. Сохранить себя от искушения властью. Мне это сейчас пригодится как никогда…
Гордый разворот головы, особенный, никогда прежде не виданный ласковый взгляд в огромное окно, светлые огни, искрящаяся гладь реки за ним — повторится ли это, Тегги не знал. Но, потрясенный невероятной наполненностью мгновения, запомнил его — и верил каждой детали, включая и то, что услышал дальше:
-…ведь я совершенно искренне больше жизни люблю этот город.
***
Мазки ложились ровно. Один к другому. Немного дрожали руки, а воспаленные глаза то и дело приходилось протирать, не давая себе заснуть, но Тегоан не мог позволить себе отсрочки.
Седьмая, последняя картина, наконец, была закончена. Нужно было лишь оставить тайный символ автора, знак, который никто, кроме него, найти не сможет. Он выбрал место — левый нижний угол холста. Быстро, не давая времени себе задуматься, почти вслепую ударил кистью. Отбросил ее в сторону, как невольный убийца-испачканный в крови нож.
Свобода от ленд-лорда. Больше его пугающая тень никогда не зависнет над ним ночью с камнем в руках. Никаких ночных кошмаров больше.
Опустевший дом цветов как нельзя лучше подходил для завершения работы.
По длинным галереям еще сновали слуги, упаковывая вещи куртизанок и обстановку. Раздавались возгласы носильщиков и недовольных кучеров. Слуги пытались напихать в крытые телеги побольше добра разом.
— Дак ты обвяжи ее, обвяжи! И не отвалится.
— Она дорогущая, ну куда ее так трамбовать? Погоди-ка, подсоби, давай на подушки ее. Да не сюда. Нет, вон туда. Поближе. Подальше.
— Госпожа идет, поклонись…
Тегги, накрывший картину и уже собиравший кисти, выглянул в окно и обомлел.
«Несса. Возлюбленная моя. Ты идешь ко мне — и я подлец, но я не могу бежать прочь, хоть и должен… не могу забыть тебя, пусть клялся забыть…».
Все, на что его хватило — не броситься к ней сразу, застыть на месте и ждать, что она сделает. Раздались ее шаги по коридору — сердце художника билось в такт шагам. Открывающаяся дверь пустой комнаты. Шорох. Следующая дверь. И, наконец, звук раздался за его спиной. Он оглянулся через плечо.
Нессибриэль сделала несколько шагов к нему. Сняла, не спрашивая позволения, ткань с холста. Молчание затягивалось, и Тегоан, конечно, не выдержав. С мольбой взглянул на нее, так и не убравшую вуаль с лица, вопросительно развел руками.
— Что скажешь?
Она промолчала.
— Не убивай меня, скажи хоть что-нибудь, Несса, — взмолился Тегги.
— Что это за женщина с дядей? — вместо ответа спросила она, — такой среди наших девушек нет. Она слишком хороша, чтобы…
— Это моя мать.
Она снова замолчала. Теперь Тегоан смог, наконец, поймать ее ласковый взгляд сквозь вуаль. Вот прочь летит и она, и перчатки — и любовался ею, пока она любовалась его творением.
Гиссамин на картине, прижав жилистый палец к носу, свел брови на переносице, внимательно вчитываясь в одно из груды посланий на своем столе. На заднем плане видно было, как спальничий и слуги вносили подарки и записки посетителей, донесения — и обед. Поджавшая губы служанка убирала разбросанные подушки у тахты. А полуодетая красавица с горделивой осанкой точеными руками обвивала шею лорда сзади, прижимаясь щекой к его плечу.
— Ты похож на нее, — задумчиво сказала Нессибриэль, расстегивая платье и подходя к неподвижному художнику, — такой же кареглазый и кудрявый. Ты оказал моему дяде честь.
Тегоан все еще не мог поверить, что все происходит наяву.
— Думаешь, ему понравится?
— Думаю… да. Он такой и есть. Разный.
