Тегги промолчал, стараясь отогнать мысли, которые и без ее слов уже приходили ему в голову. О том, что, поручив ему заботу об Эльмини, Марси на самом деле больше пекся не о жене, а о друге. Наверняка и о подлеце Оттьяре позаботился. От вспышки ненависти к трусу воеводе у Тегоана свело скулы.
— Я мог его вытащить, — вслух сказал он, отвечая себе, — хотя бы продлить разбирательство, хотя бы тянуть время… до помилования.
— Ты художник, — просто оборвала его Эльмини, не сводя глаз с упавших на пол цветов, — ты не мог сделать больше, чем сделал. Они никогда не выбирают для публичной расправы тех, кто может дать отпор. Разве нет?
Тегоан чувствовал, как закипает гнев. Бессильный и оттого мучительный, отравляющий его.
— Он не заслужил этого.
— Нет. Но он был к этому готов, — бросила Эльмини, — часто говорил о том, что должен умереть не своей смертью. Что это плата за то, что он был воином — а он был больше все-таки им, чем кем-либо другим. Мой муж умел хорошо рисовать, но до тебя ему было…
— Прошу тебя, не надо, — запротестовал Тегоан, но она продолжала отрешенно:
-…далеко. И еще он был болен. Говорят, если зло поселяется в ком-то из нас, то оно поражает постепенно. Он сдался, и оно напало на него изнутри и снаружи. Посмотри, чем закончилось.
— Прости меня, — стараясь не дать рыданиям в горле прорваться истерикой, недостойной перед вдовой, попросил Тегоан, сглатывая, — Эльмини, прости меня. Я должен был помочь ему.
— Ему никто не мог помочь, — спокойно ответила женщина.
— Я мог! Я должен был! — упрямо замотал головой Тегоан, — заставить его забыть Сальбунию, войну, заставить хотеть жить, снова видеть жизнь и все, что в ней есть, не думая о прошлом, снова надеяться, снова… любить.
Он осознал, что стоит перед ней на коленях, а сулка гладит его по голове, осторожно вплетая пальцы в смоляные жесткие кудри.
— Помнишь, как мы были молоды? — тихо заговорила она, и от звука ее голоса из глаз мужчина сами собой капали слезы, — помнишь, как вы познакомились с Юстианом? Когда меня сосватали Варини, и надо было заказывать драгоценности. Я помню. Когда ты отравился черничным вареньем — я совсем плохо готовила. Марси носил ужасные жилеты с бисером — эта мода меня убивала…
— Помню, — глухо согласился Тегоан.
— Потом, когда была война, — губы ее задрожали, но Эльмини не прятала свой ужас — он лился из ее широко распахнутых, обычно фарфорово-бесчувственных, непроницаемых глаз, — в кого она превратила нас, Тегги! В кого! За горы уходили лучшие из нас. Мой дядя. Мой отец. Потом мои братья. Потом Марси… я провожала его на рассвете, они разбили лагерь за городом, и везде флаги, флаги, знамена и трубы…
Она перевела дух.
— Он был такой красивый. Такой сильный, одухотворенный. Он не сомневался, что вернется. И он вернулся мертвым. Я выходила замуж за мертвеца, Тегги. Никто не знал этого, но я стала вдовой, еще не перестав быть невестой.
«А теперь ты невеста, не успев даже побыть вдовой».
— Разве ты перестаешь любить кого-то, если он умер? — выдохнул Эдель, отчаянно борясь с тысячей мыслей в голове. Эльмини всплеснула руками и резко встала с кресла. Пошатнулась, и Тегоан успел подхватить ее под руку.
— Это скоро пройдет, это так…
— Я знаю, что это, — отрезал Тегоан, усаживая ее в кресло и ища глазами воду, а не найдя, вздохнул, — сколько ты уже не ела и не пила? Подумай о ребенке, он не виноват ни в чем.
Впервые за беседу Эльмини закраснелась.
— Для всех он будет моим, — поспешно договорил Тегоан, потом поправился, — или она. Срок ведь еще небольшой.
— Тегги, не смущай меня… — прикрыла лицо Эльмини краешком шали, — ты знал? Никто, кроме него… и ты все равно собираешься…
— Думай, что хочешь. Я ему обещал. Это самое малое, что я могу сделать. Жалость здесь ни при чем.
Эльмини с нежностью погладила его по заросшей щеке.
— Он не зря любил тебя. Ты уже послал кого-то за своими вещами?
— Зачем? — удивился было Тегги, но потом осекся, осознав, что, кроме Эльмини, ему досталась доля в хозяйстве Варини, все его долги — насчет последних он мог быть уверен, что их нет вообще. Наверное, на лице его отразился ужас прозрения, потому что Эльмини все-таки торопливо поднялась и зашагала к столу с бумагами.
Оттуда она подала ему несколько свитков, счетную книгу, связку ключей и целую связку каких-то писем.
— Пощади меня, — только увидев все это, взмолился Тегоан, — оставь мне последний день свободы. Это — только после свадьбы.
Она совсем по-девчачьи хихикнула, затем во взгляде ее мелькнула тревога. Мужчина верно истолковал ее, но то, что он должен был сказать, нельзя было выразить шуткой. Когда он, встав с ней рядом, коснулся ее рук, они немного дрогнули.
— Брак останется только на бумаге, — тихо произнес Тегоан, склонившись ближе, — пока ты того хочешь.
Прозвучало снова двусмысленно и совсем не так, как он планировал, но Эльмини кивнула, вновь кутаясь в шаль:
— Спасибо, Тегги. Я привыкла к определенному образу жизни, и мне непросто будет смириться с другим, но… прости, я не то говорю.
