Советская и предшествовавшая ей российская дореволюционная школа строились по прусской модели. А прусская модель зиждилась на очень простом предположении – вымуштрованный еще в школе грамотный солдат воюет лучше, чем неграмотный разгильдяй. В связи с этим, советская школа всегда была пропитана особой полуказарменной атмосферой, а поступление в вуз казалось своего рода «дембелем» – больше не носишь форму, не вытягиваешься перед учителями и не ходишь по струночке.
Но свой функционал советская школа отрабатывала. Даже двоечники были функционально грамотны (хотя двоечники по определению никогда не делали домашних заданий, систематический прогул ими занятий был, тем не менее, тогда просто не мыслим). А тем, кто хотел учиться, знания, достаточные для дальнейшего поступления в высшие учебные заведения, тоже давали.
Другое дело, насколько церемонились или нет с так называемой «трепетной и ранимой личностью школьника». Например, упомянутый выше учитель математики (тот, который был спущен с лестницы), ко всем ученикам обращался исключительно как «мразь», «подлец» и «скотина несчастная». Видимо, в процессе обучения преимущественно имея дело со взращенными безоблачным советским детством и портвейном счастливыми скотами, он пытался обратить их рассеянное подростковое внимание и на возможность скорбной скотской юдоли. Наш математик любил кидаться в учеников линейками, мелом и мокрыми тряпками, которыми вытирали доску. А также, вышвыривая ученика из класса, запускать ему вслед стулом, на котором тот сидел. Если бы он был физиком, то, наверное, мог бы и прикинуть, что действие равно противодействию, и избежал бы спуска с лестницы неуспевающим, но проактивным переростком в описанном выше сюжете.
А учил-то он хорошо. Умел «разжевывать» математику так, что даже мне, стопроцентному гуманитарию, все было более-менее понятно. Данных им знаний было достаточно для твердой пятерки по школьной программе и дальнейшей сдачи без предварительных натаскиваний с репетитором вступительного экзамена в МГУ по математике на достаточном для поступления уровне. Наш класс был единственным, где учителя-математика не били на школьном выпускном вечере, что к моменту выпуска нашего класса было уже сложившейся доброй школьной традицией.
В целом, советская школа была компенсаторным механизмом для обеспечения «равенства возможностей» (из 36 выпускников нашего класса в вузы поступили 32) на фоне вездесущего блата позднего СССР и определенного социального неравенства. Хотя последнее, положа руку на сердце, было не то чтобы уж таким зашкаливающим.
В те времена «на районе» все жили примерно одинаково («привилегированными» считались лишь некоторые московские квартальчики с квартирами улучшенной планировки и отдельные дома в центре). Когда я бывал в гостях у одноклассников, я видел в их квартирах примерно то же самое, что и у нас – телевизор (по большей части, черно-белый), холодильник, ковры на стенах, «стенку» мебели в гостиной, «горки» сервизов в буфете, энное количество хрусталя, а также радиолу (приемник для прослушивания «вражеских голосов» + проигрыватель виниловых дисков) и переносной кассетный магнитофон. По благосостоянию в нашем классе значимо выделялись только две семьи – в одной из них папа был управленцем-строителем, а в другой – кандидатом наук, постоянно мотавшимся за границу по программе «Интеркосмос».
Мой же папа был ведущим инженером, а мама – старшим инженером, что в зарплатном эквиваленте равнялось, соответственно, 180 и 150 советским рублям. Вообще, если человек не защищал диссертацию, то вся инженерная карьера делилась лишь на три грэйда – просто инженер, старший инженер и ведущий инженер с зарплатными ставками в 120, 150 и 180 рублей. На заводах могли платить и больше, но в НИИ это был потолок.
Можно ли было жить на эти деньги? В принципе, да. Мы каждый год ездили отдыхать на море (иногда я за лето ездил два раза – один раз с мамой, один раз с папой), покупались те самые ковры и «хрусталя», а маме даже удалось отложить «на книжку» 2000 рублей (годовая зарплата инженера), которые затем «сгорели» в результате инфляции начала 90-х. Но при этом была бесконечная экономия «на спичках» из серии «уходя гасите свет». В целом, в социологических терминах это можно было назвать жизнью
Московские окраинные магазины в те годы выглядели сносно – не современный супермаркет, конечно же, но и не сорокинская «православная лавка», где выбирают только из двух. В продаже всегда было 4-5 видов вареной колбасы (до середины 70-х годов она была вполне съедобной – это уже позже пошли задания партии на «оптимизацию» ГОСТов за счет крахмала, костной муки и целлюлозы), 3-4 вида жирненькой полукопченой колбасы (из-за своей жирности она больше проходила по разряду «закусона», нежели еды), 3-4 вида сыра. Копченая «сухая» колбаса считалась «дефицитом» и в свободную продажу не поступала.
