Как сейчас все говорят о засорившихся каналах вертикальной мобильности, так в те годы все говорили о «блате». «Блат» был на всё – от приобретения копченой колбасы, до поступления в вузы. В старших классах школы все шушукались, у кого какой блат в институтах (основное тогдашнее название для вузов, сейчас поголовно переименованных в университеты). И это сильно давило на мозги, поскольку в нашей семье блат на колбасу был, а, вот, на институтских кафедрах никаких близких знакомых не было.
У меня даже возникли капитулянтские настроения – поступать во второразрядный технический вуз, где был конкурс полтора-два человека на место, потому что, мол, «везде блат, а без блата в хорошее место все равно не поступишь». То, что я по складу абсолютный гуманитарий, особо не останавливало, поскольку уже тогда вузовский диплом трактовался, скорее, как справка об успешно пройденной социализации, нежели чем реальное подтверждение приобретенных за годы учебы знаний и умений.
Когда наш директор на выпускном вечере отловил мою маму и спросил ее, куда же собирается поступать такой видный школьный отличник как я, то был откровенно озадачен невысокостью полета моей абитуриентской мечты. Будучи в благодушном настроении после обильной еды и щедрых возлияний, он сказал: «Вы потом дома там подумайте над каким-нибудь более интересным вариантом, а я уж помогу, чем смогу».
Моя мама, помимо профсоюзных дерзаний, была еще и активным членом школьного родительского комитета. На время школьных выпускных экзаменов со всех родителей собрали по 50 рублей (что по тем временам было очень значительной суммой). И не только на сам выпускной, но и после каждого экзамена школьному директору и учителям накрывали обильную «поляну». Как в фильме «Формула любви» – «врач сыт, и больному легче». А моя мама, помимо общих организационных вопросов, занималась еще подтаскиванием советских деликатесов на эту скатерть-самобранку, щедро расстеленную на ниве народного просвещения.
Что же касается нашего школьного директора, то этот более чем колоритный тип заслуживает отдельного рассказа. Будучи наполовину евреем, наполовину представителем одного из кавказских народов, он имел бурный человеческий и бизнес-темперамент и активно занимался тем, что на современном языке называется «хайпом» и «внутренним предпринимательством».
Из нашей школы не вылезало телевидение, он ней постоянно писали в газетах, а директор наш был еще и народным депутатом районного уровня, членом каких-то высоких комиссий и комитетов, занимающихся проталкиванием народного образования сопротивляющемуся учению народу.
У школы было уникальное название – «спецшкола с трудовым уклоном». Уже после поступления в МГУ мои однокурсники спрашивали друг у друга, кто какую спецшколу окончил. Один говорил – «я – английскую», другой – «я – математическую». Я же гордо вставлял – «а я – трудовую!» Коллеги понимающе кивали, поскольку «трудовая спецшкола» однозначно воспринималась как коррекционное учреждение для особо трудных подростков.
История же вопроса была в том, что те годы, как и сейчас, было модно и актуально склонять школьников к получению не высшего, а среднего профессионального образования (умных, типа, и так хватает, а кто-то и у станка стоять должен). Стремясь оседлать тренд, наш директор прямо в школе на втором этаже с помпой и телевизионными софитами открыл учебно-производственный комбинат (УПК) с многочисленными сложносочиненными станками, а наше учебному заведению было присвоено гордое и, самое главное, актуальное название – «трудовая спецшкола». Как только телевизионщики уехали, станки были заперты на ключ. Они пропылились взаперти лет пять, после чего были тихо вынесены на помойку в результате ночной спецоперации. А, вот, название школы сохранилось и продолжало приносить директору столь нужные ему имиджевые дивиденды.
Реальным же школьным УПК стало парикмахерское дело, которое вела любовница нашего директора (никаких станков, один гламур). Учились стричь мы на школьных хулиганах и двоечниках из младших классов. В школе существовала такая форма наказания – схлопотал двойку или набедокурил – шуруй, сцуко, стричься к начинающим неумехам, а потом своим причесоном пугай ворон и родителей. Один раз пришлось стричь сильно ароматного маленького мальчика. Оказывается, что он развлекался тем, что вывинтив крышку в мусоропроводе, катался в нем со второго этажа на первый, приземляясь в мягкой куче гниющих пищевых отходов. Можно однако было запатентовать аттракцион как «русские горки».
Директор, помимо того, что школа давала ему возможность любить и купаться в лучах славы, использовал ее и как инструмент извлечения «левого» дохода, что сейчас на корпоративным языке именуют «внутренним предпринимательством».
