– Светик, ну что там? – спрашивает Зин Зиныч. У него со зрением проблема – глаукома, что ли. На работе он как-то скрывает эту беду, чтобы не выгнали. А водить мотороллер уже боится, поручает мне. Хотя это тоже опасно: в любой момент могут тормознуть «дэпээсники». Правда, ехать по основной дороге всего ничего, от силы пару километров. И еще у нас такой принцип: кто не рискует, тот не пьет. А пьем мы после успешной работы, Зин Зиныч – пиво, я – пепси.
Я притормаживаю возле будки сторожа и всматриваюсь в темное окно:
– Кажется, сегодня никого нет.
– Отлично! – радуется он. – Ставим первую «галочку» в графе удача.
Он прав. Если бы сторож сидел на месте, нам пришлось бы отстегивать ему на «чекушку». А это двести рублей.
Мотороллер выкатывается на бетонные плиты, и мы едем мимо огромных каменных сараев. Их тут целая улица, стоят, прислонившись один к другому.
– В этих пакгаузах, – кричит мне в ухо Зин Зиныч, – мы хранили готовую продукцию, по сути, всю электронику для Черноморского флота.
Потом наш мотороллер пересекает двор бывшего гаража. Несколько машин, наполовину разобранных, с развороченными моторами, стоят, покосившись набок. Мне кажется, что их колеса вросли в землю.
– А это – гальванический цех, – объясняет Зин Зиныч, когда дорогу нам перегораживают невысокие сизые холмы.
– Что за горы, откуда они здесь? – спрашиваю я.
– Спекшиеся химикаты. Щелочи, соли.
– Это они так воняют? – удивляюсь я, втягивая ноздрями кислый воздух.
– Я не чувствую, – признается Зин Зиныч. – Но скорее всего, это каустическая сода. Сочится, подлюка, через выбитые окна.
Всякий раз, когда мы сюда приезжаем, Зин Зиныч твердит одно и то же. А я подыгрываю, делаю вид, что впервые слышу рассказы моего замечательного экскурсовода.
В какой-то момент впереди открывается ровная полоса. Я разгоняю мотороллер километров до сорока, он летит как птица. Мы выскакиваем на площадку перед зданием конторы.
– Осторожно! – кричит Зин Зиныч. – Бери левей.
Я выворачиваю руль и объезжаю широкую россыпь битого стекла, укрытого пылью.
Спустя пару минут мы останавливаемся перед входом в сборочный цех. Я легко спрыгиваю на землю, от напряжения немного дрожат руки, но мне весело, хочется поскакать на одной ножке, как раньше, в «классики». Я сдерживаюсь, чтобы не выглядеть дурой в глазах Зин Зиныча. Он тоже выбирается из своей сидушки; но делает это неловко и, качнувшись, машет руками, как будто хватается за воздух. Едва успеваю его поддержать.
Зин Зиныч стоит неподвижно, рассматривает облупленные стены здания. Потом начинает понимать:
– Когда-то этот цех выглядел, как пасхальное яичко. На белых стенах красовались яркие транспаранты. А вот здесь… – Он вытягивает правую руку. – Здесь были металлические ворота. Анна Борисовна, твоя матушка, велела покрасить их в голубой цвет, как она считала, в цвет бездонного неба. Две огромные створки плавно раздвигались в стороны под действием электрического привода.
Я поворачиваю голову и смотрю, куда направлена рука Зин Зиныча. Никаких ворот нет и в помине. Сейчас на их месте зияет пустота.
– Ну что, – спрашивает Зин Зиныч, – вперед, за работу?
Я достаю айфон из заднего кармана джинсов, смотрю время. Семнадцать сорок девять. В восемь мне надо быть дома.
– За час управимся? – спрашиваю я.
– Попробуем, – отвечает Зин Зиныч.
Он вытаскивает из кузова небольшой рюкзак, встряхивает его, словно проверяет содержимое на слух, потом разворачивается и шагает в мрачный проем цеха.
Работа простая. Я проскальзываю, как змея, сквозь ребра металлических стеллажей и оказываюсь у дальней стены цеха. Срываю топориком жестяные листы, которые прикрывают кабельную трассу, и начинаю ломать скобы. Скобы – это такие железные пояса, удерживающие кабель. Ломать их – самая трудная часть нашей работы. Какие-то удается поддеть ломиком, а другие приходится пилить ножовкой. Потом на пару с Зин Зинычем мы выдергиваем кабель из общего короба. Теперь предстоит последняя операция. Зин Зиныч называет ее «обрезание». Тонкий кабель мы отделяем кусачками, средний отрубаем топориком, а толстый приходится отпиливать. Но прежде чем начать «обрезание», мы делаем небольшой перекур.
Зин Зиныч вытаскивает из рюкзачка старые газеты и расстилает их на ржавых верстаках. Мы садимся напротив друг друга, он на низкий верстак, я – на высокий. Зин Зиныч раскуривает свою вонючую сигарету.
– Как там поживает Анна Борисовна? – спрашивает он. – Не болеет?
– Все нормально, – отвечаю я. – Мама родилась под счастливой звездой.
– Я это вижу… По тебе.
Какое-то время мы молчим. Я болтаю ногами и шарюсь в айфоне. Потом Зин Зиныч интересуется:
– Светик, ты уже сколько денег собрала?
– Девять тысяч шестьсот.
– Маловато.
– Зиновий Зиновьич, а давайте прикинем, сколько кабеля нужно нарезать, чтобы собрать недостающую сумму? – прошу я.
