Выбирая безлюдные места, я уходил в поля. Преодолевая разлуку с нею, я израсходовал весь запас душевных сил, который ничем не возместить. Так древние варяги тащили на спине тяжелые ладьи сквозь дремучие леса, преодолевая пороги волоком.
Короткая жизнь дня, увенчанная золотым вечером мелькала пестрыми картинами: прудами, берега которых покрыты прохладной мягкой травой, приятной для босой ступни, и березами, струящимися шелком плакучих грив. Лужайка у пруда была забросана девичьими купальниками и халатиками, в то время как обладательницы халатиков весело перекликались на воде, блестя на солнце сухими волосами. Но ее не было среди них, ее куда-то отправили далеко, скрывая от меня. Бег времени и неуловимость его твердило расплавленное солнце, занимавшее полнеба. Светило стояло долго на одном месте и не садилось, и все вокруг горело в ослепительной золотой пыли и манило в свои дали. Дома, улицы, деревья окрашивались в пурпурные тона, как будто к ним прикоснулись раскаленным языком, а пыльная дорога окрашивалась в малиновое золото, уголь которого догорал на горизонте. Голубые тени на дороге ходульно вытягивались и достигали дальнего леса. От леса веяло сложной сыростью. Комары черным оводом увязывались за мной, нимбом стояли над головой, я рассекал их рукой и не мог прогнать. Могучие кроны берез застыли, заснули, выкрашенные в прощальную ржавчину, тронутую черными тенями, налитыми бодростью. Сбоку еле обозначился легкий серпик. Я торопился войти в лес до захода солнца, чтобы успеть обнять освещенные пожаром стволы берез и расплакаться. Глухой темный ельник застыл и притаился в молчании, нагретые стволы его в паутине и сухой душной пыли были выхвачены кровавым квадратиком, прощально освещавшим темный лес, а по хрупким упругим веточкам одиноко прыгала, потрескивала, и издавала тихое цвиканье пеночка. Где-то далеко в сыром бору сорвалась кукушка, словно ее разбудили. Слезы застилали глаза, поток рыданий вырвался из моей груди, я обнял теплый корявый ствол ели и прижался к нему губами, стал молиться, чтобы у меня хватило сил вынести разлуку с нею.
Ночь я провел в каком-то саду, совершенно не представляя, куда занесли меня ноги. Рассветало, я сидел на мокрых от росы качелях напротив клумбы с розами. Ночь была прохладная, все вокруг дремало в предрассветной тишине. Листья на сливах застыли, словно были вырезаны из картона. Бледный свет окутывал аллею, слезы росы маслом скатывались с тугих роз: розы плакали вместе со мной. Демон, правивший ночью, улетел, и следы его присутствия остались в утренней прохладе, напоминающей мне ее холодные пальцы, когда она положила мне свою голову на грудь и взяла мою руку в свою. Из губ ее вырвалось обжигающее дыхание, было слышно, как бьется ее сердце. Она небрежно сбросила туфельки, которые были тесны, и поджала ноги под себя. Они стоят у меня в глазах и будут сниться мне, пока я жив.
…Теперь я вспоминаю другое посещение этого концертного зала. Уже прошло немало лет, я уже не тот восторженный безумец, а больной и разбитый выходец с того света, безразличный к миру и черствый, как будто у меня вместо сердца камень. Неприязнь к людям кипит во мне клокочущей желчью, в них я вижу сплошь уродство и поражаюсь их ничтожеству. Этих созданий учат возлюбить, чтобы в совершенстве своем приблизиться к богу. По жестокости своей это самый непревзойденный шедевр евангельского учения, перед которым меркнут все костры инквизиции.
Я прохаживаюсь по вестибюлю один и поглядываю на бронзовые изваяния композиторов. Они внушают мне, что я хожу по кладбищу, а не по коридору консерватории. Вокруг меня толпятся хрустальные старухи с трахомными глазами и в париках, изъеденных молью. Я воспринимаю их как жителей прошедших веков. Они пережили своих мужей, а теперь как бы пребывают в преисподней, спуститься в которую им мешает живучесть. Они глухие, не слышат, что происходит на сцене, им нужно кричать в ухо. Это штатные посетители консерватории, когда их не станет — половина стульев в зале опустеет.
Мне не понравился крепкий развратный старик. Он не имеет никакого отношения к музыке, плохо знает литературу, зато знает всех артистов и их закулисную жизнь. Бесцеремонно выпустил наружу посконную рубаху, похож на плотника, преподает в университете науки. Был: с холеной, как кипень, белоснежной бородой и лукавыми глазами. Из разговора с ним выяснилось, что он хорошо знает мою мучительницу, ибо она приходится ему дальней родственницей. Он без стеснения высказал мысль, что она недобрый человек и компрометирует их род.
Старику любопытно было узнать, какое я имею отношение к ней и почему меня так заинтересовала его племянница. Он даже не пошел на второе отделение, как и я, долго преследовал меня и допытывался узнать, кто я такой. Мне надоели его любопытство и навязчивость. А он все не унимался:
— Ну кто же вы все-таки, откройтесь?
— Сыщик! — отпарировал я, выйдя из терпения.
