Проводница, совсем запутавшаяся со своими сырыми постелями, словно ее заставили умножать многозначные числа, сказала ему, что он сел не на свое место. Мужик послушно встал, проявил смирение, как лев перед собачкой. Когда он выпрямился в своем чудовищном росте и потянулся наверх за чемоданом, одетый в комбинезон, сшитый целиком, как костюм для медведя, то забыл на крючке мокрую от пота кепку.
Жара в тайге тропическая, солнце печет как сквозь увеличительное стекло. Наивысшего предела жара достигает в столовой, где в кухне поварихи кипят как черти в котле. Обливаясь потом, кричат друг другу на ухо, ибо в столовой гремят подносами, как шайками в бане. Слабонервные выносят тарелки с пищей на свежий воздух и едят на траве. После дождя духота увеличивается вдесятеро, и тут летит комар по небу и возвещает победный клич над человеком.
Кто не кормил комаров на заре утром и вечером, тот не знает, что такое прижизненное чистилище. Комары залетают в жилища, в библиотеку, в окна вагонов, как разбойники. Кровопийцы опаснее моли, которая проникает в могилы.
И с этих пор каторжанин не выпускает из рук свой чемодан, держит его на коленях и сосредоточенно копается в нем, приоткрыв крышку и с опаской поглядывая по сторонам, словно охраняя порнографию, расклеенную на внутренней стороне крышки. Застыв в удрученной позе, он не торопится выложить на столик содержимое чемодана, состоящее из сплошных мятых клочьев, бывших когда-то свертками. Придерживая крышку черными пальцами с круглыми расплюснутыми ногтями и высоко задрав бровь над страшным изуродованным глазом, тупо и очень медленно достает оттуда буханку светлого хлеба и несколько мятых яиц, с какой-то легкой усмешкой укладывает их на стол и, накрыв руками, тихо и осторожно чистит. Чистит долго, уронив черную голову.
За ним давно наблюдает любопытный соглядатай в очках, заросший рыжей бородой. Он в холщовой спортивной фуражечке, как альпинист, и в тяжелых горных ботинках. Грудь его, заросшая рыжим мехом, в опилках и засорена паровозным углем, среди которого по зарослям пробирается микроскопический лесной клопик, мерцающий всосанной кровью, как рубином. Рядом с ним на лавке лежит пустой ягдташ и ружье в чехле, которое постоянно путают со скрипкой. Это немец-землемер, заехавший сюда побаловаться ружьишком.
Проводница возится со стаканами, готовит чай. Немец смотрит на согбенную фигуру каторжанина и не понимает, куда он едет и почему с этим чемоданом. Он пытается проявить заботу о нем, хочет помочь ему и подсказать, что у проводницы можно попросить чаю, чтобы эта трапеза не казалась такой сухой. Но вмешаться не в свое дело не так просто, отсутствие такта может навлечь неприязнь и подорвать авторитет немецкого педантизма. Но любопытство и назойливое желание помочь каторжанину толкают дипломата на хитрость.
Он встает, деловито идет по вагону и, поравнявшись с каторжанином, громко кричит прямо над его ухом, будто обращаясь к проводнице:
— Чай будет?
Но примитивное средство не сработало. Топорная работа отвергнута. Каторжанин даже не обратил внимания на намек, а проводница, обжигаясь, наливая в стаканы мутную жидкость, как будто в ней сторож портянки мыл, не расслышала издали реплику. Самолюбие немца растоптано. Арсенал ухищрений исчерпан. Но ярость неудовлетворенного эгоизма не дает покоя разожженному любопытству. Нетерпение берет верх над тактикой, и он, заискивающе скаля зубы, обращается к самому каторжанину:
— А как вы думаете, будет чай?
Каторжанин поднимает голову, впервые услышав такое вежливое обращение в свой адрес. Но, не поверив в слащавость велеречивости, разуверился в искренности немца и очень деловито, с убежденностью, не допускающей никаких шуток, отрезал низким грудным рыком совершенно серьезно:
— Не в курсе дела.
Лето было в разгаре. Зелень разрослась так густо, что в ней ухабы дороги скрывались, как подводные рифы. Поля тонули в желтом океане сурепки, васильки во ржи пленяли невинностью детских глаз. Теплый воздух благоухал ароматом клевера и гречихи. Черный бархатный шмель сердито гудел и перелетал с цветка на цветок, как мастер, хлопочущий над детищем. Среди камней журчала мелкая речка и обмывала светлой водой мостик, связанный из тонких жердей и загаженный стадом. Мальчишки в закатанных штанах часами простаивали в воде, как цапли, и не сводили глаз с поплавка. Вот блеснет в воздухе серебристая уклейка, опишет дугу и ляжет на траву к ногам сопливого рыбака, кровожадно нанизывающего их на прутик, как бусы.
