– Слава богу. Я боялся, ты себе как-нибудь навредишь. – На его лице читалось волнение. И волновался он за нее. От этого у девушки потеплело на душе.
– Наврежу? – переспросила Миён. Только тогда она поняла, что лежит на полу. Она села и потерла затылок. Должно быть, ударилась, когда упала.
– Да, тебя трясло из стороны в сторону, а я никак не мог тебя остановить. – Джихун потер щеку, и Миён заметила на ней намечающийся синяк.
– Ты как?
Миён коснулась синеющей кожи, и парень отпрянул. Волнение мигом сменилось каменной маской.
– Ну что, сработало? – Он обернулся к неподвижной хальмони, и Миён почти физически ощутила его разочарование.
Она слышала голос хальмони у себя в голове и до сих пор сомневалась, был ли он настоящим или ей привиделось.
– Нет, боюсь, не сработало. – Миён решила, что не стоит ему говорить об услышанном. Особенно если ей все-таки привиделось.
– Значит, ты не можешь ничего сделать.
– Попробую еще раз.
Миён начала собирать вещи.
Джихун не ответил. Он сел в освободившееся кресло и взял хальмони за руку.
«
Но как она может любить Джихуна, если приносит ему одни страдания?
Прошло две недели, но они так ничего и не добились. Хальмони была права. Если Миён возьмет ци больных и умирающих пациентов, она может ненароком их опустошить, и тогда они умрут. А девушка станет чудовищем, которым больше становиться не хотела.
Поэтому Миён рыскала по городу в поисках реликвий и артефактов, которые, по слухам, содержали проблески энергии. Из одной чосонской вазы (которая, по преданиям, когда-то была токкэби) лисица целый день пыталась вытрясти хоть каплю энергии – но не добилась ничего, кроме вдребезги разбитой вазы.
А так как ее собственная ци постепенно покидала тело, Миён не хватало сил на бесконечную беготню.
Девушка наклонилась над раковиной и подставила ладошки под воду. К счастью, в этом крыле больницы посетителей было мало, и Миён могла спокойно приходить сюда, когда ее тошнило, не боясь попасться никому на глаза. Во рту все еще стоял привкус желчи, а желудок потряхивало, как если бы она стояла на борту корабля посреди моря.
Миён осмотрела в зеркале свое впалое лицо. Ей становилось все хуже.
Чем ближе был сотый день, тем хуже она себя чувствовала. Иногда у нее сильно кружилась голова, и казалось, Миён находится во сне, от которого никак не могла проснуться. Но, когда боль достигала пика, она мечтала об этом почти бессознательном состоянии.
– Соберись, Ку Миён, – сказала она своему отражению. – Тебе недолго осталось.
Так себе напутствие, но зато хотя бы не тошнило.
Девушка вышла из туалета и направилась к палате хальмони. Перед дверью она на минутку задержалась, чтобы поправить рубашку. Потерла маленькое пятнышко, надеясь, что это не рвота, – хотя никак не могла исключить такую вероятность.
Наконец Миён открыла дверь и невольно вздохнула от облегчения, увидев, что Джихун еще не пришел. В палате были только хальмони и ее новый сосед. Оба пациента спали, и лишь писк мониторов нарушал тишину.
Миён села и положила голову рядом с холодной рукой хальмони. Ее беспокоило то, что кожа женщины была такой ледяной на ощупь, однако мониторы показывали медленное сердцебиение, а значит, хальмони была жива. Пока что.
В кармане завибрировал телефон, и Миён чуть не подпрыгнула.
На экране высветилось имя Йены. Девушка хотела было проигнорировать звонок, но потом вспомнила предупреждение матери.
– Алло?..
Она едва успела договорить, как из трубки донесся крик Йены:
– Ты в Сеуле? Почему ты вернулась без моего разрешения?!
– Потому что…
– Еще и заставила Чуну врать мне – за мои собственные деньги! Думала, я не замечу, какие огромные суммы ты снимаешь?!
Миён нахмурилась.
– Значит, он все тебе рассказал. Предатель.
– Вот только не надо его обвинять! Во всем виновата ты и твоя напрочь отсутствующая рассудительность! Ты сейчас с ним?
Миён догадалась, что мать говорит не о Чуну.
– Его хальмони больна. Я помогаю…
– Не смей приближаться к этому мальчишке, пока у него твоя бусина! Забыла уже, что стоит ему узнать правду – и он сможет тебя контролировать?
– Но он же не знает, – напомнила Миён.
– Если он не круглый идиот – а я не исключаю такую возможность, – скоро сам догадается! Не приближайся к этому мальчишке, Миён.
Девушка почти поддалась. Она до сих пор замирала от страха при звуке гневного материнского голоса. Однако долгие недели голода и неудач истощили и изнурили ее. Миён нужно было хоть что-нибудь, что позволило бы ей продержаться. И пусть Джихуну ее присутствие, судя по всему, было в тягость, один его вид помогал ей удержать в узде усталость – хотя бы на время.
Поэтому Миён твердо ответила:
– Ты больше не можешь мне указывать, мама.
И повесила трубку.
– Это была твоя мать? – раздался со стороны двери голос Джихуна.
– Йена вернулась? – спросил Джихун, заходя в комнату.
Миён резко обернулась и спрятала за спиной телефон, точно это была улика. Потом вздернула подбородок, возвращая себе самообладание.
– Моя мать тебя не касается.
