И только потом, когда стало совсем невтерпёж, он с великим наслаждением и первобытной жутью, хватающей за сердце, кинулся в туманный банный омут, пахнущий распаренным берёзовым листом, речными окатышами, разморёнными в каменке, сухими пузатыми бревнами, из которых жестокий жар там и тут повыдавил смолу, как золотых жуков.
Ой, какая эта была минута, как хорошо тут было, как расчудесно. И невольно к сердцу подкатило чувство блаженной благодарности: на колени шваркнуться хотелось, поклониться тому стародавнему славянскому пращуру, который однажды так славно, так гениально придумал и где-то срубил-смастерил первую баню, скромную внешне, но по внутренней сути своей такую великую, такую роскошную русскую баню – храм чистоты и краснощёкого здоровья.
Деревянным ковшом заядлый парильщик азартно зачерпнул из тазика отвар густой травы, которую старик готовил по своим загадочным рецептам. Зачерпнул и не приметил, что отвар-то сегодня другой – простые травы кто-то подменил на травы колдовские. Вода зашипела на каменке – будто зашептала приворот – и пар стал подниматься такой чумной, хмелящий, от которого и голову недолго потерять.
– Во, старик даёт стране угля! – воскликнул парильщик. – Даже оконца не видно в тумане!
– Манит, манит! – откликнулось эхо где-то в горячем углу. Эхо было словно живое – это он отметил подсознательно, вскользь. Забравшись на полок – под самый потолок – Граф терпеливо сидел среди густых пьянящих облаков. И вдруг… То ли кожей, то ли сердцем и душой – парень ощутил, что он здесь не один. И ощутил он это – как ни странно – без паники, без страха. Даже напротив – с потаённым чувством долгожданной радости.
– Да ну! – громко сказал он и обернулся. – А кто здесь может быть?
– Быть! Быть! – откликнулось эхо в тумане и вдруг добавило: – Чему быть, того не миновать!
Парень вздрогнул. Дышать перестал.
– Не понял. Кто здесь? – прошептал он, и в тот же миг догадался: – А-а! Это нимфа? Нимфа, ты?
– Фаты, фаты! – подхватило эхо из тумана и опять от себя добавило: – А можно и так – без свадебного платья, без фаты. Всё это условности, не правда ли?
– Конечно, – согласился Граф, вдыхая пьяный пар и похохатывая. – Нам не нужен фатальный исход. Знаешь, как говорит мой Абра-Кадабрыч? Фатальный исход – когда дело кончается фатой и подвенечным платьем…
– Я рада, что мы понимаем друг друга. – Выходя из тумана, нимфа зачерпнула деревянным ковшом колдовского отвару и плеснула на каменку. – Обойдёмся без фатального конца.
В голове у парня зашумело ещё сильнее. Он обнял обнажённую нимфу, прижал к себе. Дрожащими руками потрогал твёрдые груди.
– Что это? Райские яблоки?
– Яблоки, яблоки. Сейчас мы будем мысли писать на этих яблоках. – Нимфа усмехнулась. – Какие у нас мысли? Признавайся!
Душа его наполнилась восторгом и огнём.
– Царевну Златоустку хочу найти! Ты на неё похожа. Только чуть-чуть.
– Ах, ты, наглец! – Нимфа шлёпнула его ниже спины. – А я для тебя не гожусь? Ну, так знай же тогда! С твоею царевной Воррагам давненько уже тешится. Ха-ха. Что? Не веришь? Подкидыш несчастный! Да она ему уже родила дитёнка. Воронёнка.
– Как это можно родить воронёнка? Что ты болтаешь, бестия?
– Я правду говорю. Ты не подумал, почему Воррагам тебя постоянно преследует? Потому, что Златоустка всё никак тебя забыть не может. Он тебя хочет изничтожить, Ваня. И он добьётся своего, так и знай. А если мы будем с тобою вдвоем…
Он хотел что-то сказать, но вдруг услышал в гулкой, горячей тишине, как страшно громко, звонко треснул камень в сердцевине каменки. Треснул так – точно выстрелил. Всем телом содрогнувшись от этого резкого звука, заядлый парильщик почувствовал сильное головокружение, а вслед за этим услышал девичий смех в предбаннике и приглушённое карканье Воррагама; в баню, кажется, пришли гости из того фривольного рассказа, который по глупости был написан на яблоке.
И тогда этот горе-писака выкинул такой невероятный фортель, что просто жуть… Он вспомнил рассказ Толстого, вспомнил, как там отец Сергий со страстями боролся…
Не сразу отыскав набухшую дверь, он – с гудящей головою, с дикими глазами – выскочил из бани и стал искать топор, только он хотел себе не палец отрубить, как это сделал отец Сергий, нет, он кое-что посерьёзней хотел отрубить – от соблазна избавиться.
И тут перед ним – как из-под земли – возник Оруженосец.
– Ты что это, парень?
Граф не сразу, но всё же опомнился.
– Так… – пробормотал он, бросая топор. – Дровец хотел подкинуть…
Слуга поднял топор и, посмотрев на голого хозяина, задумчиво сказал:
– Хорошее полено.
Граф умылся, двумя горстями черпая холодный снег. Плечами передёрнул, глядя по сторонам. Керосиновая лампа жёлтым цветком трепетала на банном окне; морозный воздух белесоватыми облаками вкатывался через открытые двери в предбанник.
– А кто? Что тут было? Кто-то стрелял? Или мне показалось?
– Воррагам тут был, однако, – мрачно сказал Оруженосец. – Пришлось пальнуть. Пошли, а то простынешь.
Несколько минут он просидел в предбаннике, дышал полной грудью, как дышит человек, поднявшийся с большой глубины.
– Воррагам? – прошептал. – Откуда? Зачем?
