Одетый в форму железнодорожника, хитромудрый этот Златоуст сделал как-то так, что капитан – в добровольно-принудительном порядке – остался заложником на острове на то время, покуда шлюпки не перевезут всех людей, оказавшихся на диком острове. И при этом вышеупомянутый хитрюга Златоуст, ни дна ему, ни покрышки, не проявил никакого насилия над капитаном. На чистом английском Златоуст пригласил капитана в тенёк на пенёк и начал ему что-то рассказывать, сияя золотыми устами. И капитан заслушался, не вдруг сообразив, что ему рассказывают уже не по-английски. И опять же капитан ничуть не изумился тому обстоятельству, что он прекрасно понимает великий и могучий русский язык, хотя он, признаться, в этом языке – ни в зуб ногой. Это было общение, похожее на сладкий сон, где у тебя всё получается, кроме одного – проснуться и уйти.
И настолько этот Златоуст заворожил капитана, настолько охмурил-обворожил своими чарами – это просто ужас, господа присяжные и судьи. Воля капитана была сломлена. И если бы только хитроумный этот Златоуст попросил капитана остаться на диком острове – Бранческо, ничтоже сумнясь, отдал бы команду сниматься с якоря и уходить без него. Бранческо Теккинора в те минуты находился в какой-то нирване, в прострации. А потом вдруг заболела голова, жутко заболела. И потому капитан плохо помнит минуты возвращения на борт.
Смутно вспоминается красное пятно заката – надкушенным яблоком солнце лежало на лазурном блюде океана, истекало соком где-то в немыслимых розовых далях. Помнятся обрывки из тех картинок, на которых были шлюпки, уже поднятые на борт и закреплённые по-походному. Запомнились тяжёлые бомбы якорей, несколько часов назад взорвавшие зеркальную поверхность и разворотившие тучи ила на дне – эти бомбы на якорных цепях со скрипом потянулись к «бомболюкам». Потом заработало мощное сердце машины, получив приток горючей крови. Встряхнулись, набирая обороты, закипели винты за кормой. Вода буграми встала вдоль бортов и пошла вприсядку плясать и притопывать, хрипловато булькая, точно похохатывая. Над океаном стала сгущаться дегтярная темень – вспыхнули яркие южные звёзды. Но этого капитан океанского лайнера уже не видел, господа присяжные и судьи. Капитан, потеряв сознание, до обеда проспал в своей каюте. Поднялся разбитым, нетрудоспособным. И неизвестно, как бы он поправил своё здоровье, повреждённое чужою волей, если бы ему на помощь не пришёл самый небольшой, самый невинный стаканчик испытанного огнеподобного рому.
Сколько времени прошло – никто не знал, часов они, счастливые, не наблюдали, дней недели не знали, летоисисления не ведали. Может, годы прошли, может, десятилетия миновали с тех пор, как они глазами проводили океанский лайнер. Проводы эти почему-то хорошо запомнились. Огромный океанский лайнер, словно белое облако, удаляясь в предвечернюю дымку, хрипло рявкнул на прощанье – эхо раскатилось и погибло в безбрежных просторах, и стало тихо так, как в первый день творения. И люди, оставшиеся на диком острове, многозначительно переглянулись.
– Что ты сделал с этим капитаном? – удивлённо спросил человек из племени ацтеков. – Они обычно с гонором, с крендебобелем, а этот шёлковый.
– Ничего особенного, – скромненько ответил машинист, – по душам поговорил, сказку рассказал да расспросил о жене, о дочери.
– А ты откуда так английский знаешь? И откуда ты знаешь генерала Надмирского?
– Сдаётся мне, – не сразу ответил машинист, – у нас теперь будет много времени для разговоров. А пока нужно подумать о ночлеге.
Островитян, оставшихся посреди океана, было четверо: машинист; профессор Психофилософский; человек из племен ацтеков и девушка, удивительно красивая, очаровательная, которая в эти минуты могла бы спокойно плыть на богатом океанском лайнере, но выбрала судьбу совсем другую.
Она даже имя выбрала себе другое.
Машинист – когда пришло время знакомиться – несколько фривольно обратился к ней:
– Тебя как звать, мадам?
И она ответила, потупив очи:
– Золотаюшка я. Златоустка.
Изумлённый машинист рот забыл закрыть.
– Не понял, – пробормотал он, ощущая, как подскочило давление. – Злато…золотаюшка? Откуда?
– Оттуда, – прошептала она, глядя вдаль. – Вы, наверно, забыли заимку в далёкой тайге. И совсем забыли бедную девушку, то есть, меня, Златоустку…
Он подумал, что сходит с ума – голова закружилась. Он зачерпнул рукою воду под берегом – во рту пересохло. И не сразу понял, что пьёт солёную…
