Когда он снова посмотрел в бинокль – никакого железнодорожного состава не было на берегу, над которым стекловидно подрагивал разогретый полуденный воздух. «Мираж? – опуская бинокль, задумался капитан. – Или что это было?.. И что мне делать с этими людьми, которые там бегают, зовут на помощь? Это, конечно, дело не моё, но всё-таки…»
Огромный пассажирский лайнер, доверенный Бранческо Теккинора, «стоял на линии», как тут принято говорить, – совершал постоянные и длительные рейсы по заранее объявленному расписанию. Перед этим суперсовременным лайнером снимали шляпу всякие мелкие трампы, так называемые «бродяги», которые были на побегушках между разными портами, и расписание этих «бродяг» всегда зависело от наличия партии груза.
Испытывая странное волнение, Теккинора снова отдал бинокль старшему помощнику, словно бы не доверяя сам себе.
– Ну и что они там? Бегают? Или тоже исчезли?
– Куда они исчезнут? Бегают по острову, руками машут.
А остров на карте помечен как необитаемый. Откуда они там?
– Ну и что будем делать, Вестимо?
– Вы капитан, вам решать.
И снова странное какое-то волнение охватило душу капитана. И волнение это перерастало в слепое раздражение. Бранческо посмотрел на пальцы помощника – нежные пальцы девуши-скрипачки – и раздражённо подумал, что Вестимо никогда в своей жизни не сможет принять ни одного серьёзного решения; он будет всё время в сторонке стоять и на скрипке играть – с такими изнеженными пальцами.
– Если взять во внимание судовую инструкцию, – пробормотал капитан, – мы не должны от курса отклоняться. Но есть ещё и кодекс морской чести, есть ещё и совесть, чёрт возьми!.. Правильно я рассуждаю, Вестимо?
– Логично, – согласился старший помощник, украдкой присматриваясь к капитану, глаза которого блестели после принятия очередного стаканчика.
Ещё немного посомневавшись, Бранческо приказал застопорить машины, хотя он делал это – как утверждал позднее – помимо доброй воли. Мощные дизели, неожиданно сбитые с полного хода, недовольно заурчали в утробе лайнера, как разгорячённые зверюги в норах. Крики чаек сделались слышны. Вода, охлаждающая моторы, звонкими свёрлами засверлилась в бортовых отверстиях, выбегая наружу.
С верхней палубы поднялся вертолёт, сверкая стеклянным колпаком, похожим на голову стрекозы. С легким наклоном – по кривой дуге – вертолёт умчался в сторону острова, там покружил, роняя крестообразные тени на воду, на землю; потрещал в тишине раскалённого полдня и возвратился, не отыскав ни малейшей возможности где-нибудь приземлиться – кругом были обрывы, скалы, россыпи гранитных останцев.
Кажется, на этом можно было бы и успокоиться: невозможно приземлиться, так что же тут поделаешь? Значит, не судьба. Правда, были шлюпки, но это уже дело такое тягомотное, кучу времени потратишь, из графика выбьешься так, что потом неустойку платить придётся пассажирам, опоздавшим в порт. И тем не менее, Бранческо – опять как будто помимо воли – отдал приказ:
– Шлюпки на воду! – повелел он, давя на басы.
Вахтенные, одетые в спасательные жилеты, забегали, засуетились на палубах. Лебёдки заскрипели и заржавлено запели – после долгого молчания. Шлюпки – с левого борта и с правого – наперегонки пошли снижаться к синевато-солнечной ласковой воде, в глубине которой смоляными поленьями плавали жирные рыбины, до того непуганые, что даже плавником не шевельнули, когда тень от шлюпки накрыла солнце, рваными блинами пекущееся на воде.
Капитан на всякий случай достал из сейфа свой любимый, старый кольт – короткоствольный, изрядно потёртый «Кольт Кобра» самой первой серии выпуска. Спрятав «Кобру» за пазуху, Бранческо взял на грудь ещё стаканчик рому и, отважно поблёскивая глазами, забрался в широкобортную шлюпку, пахнущую свежим покрасом. Флотская фуражка сидела набекрень, придавая капитану щегольской, пижонский вид. Бранческо поправил фуражку и натянул её так, чтобы ветром не сдуло, и после этого дал отмашку – вперёд. Шлюпка взревела мотором, вспенила воду за кормой и, горделиво приподняв тупой нос, полетела, распуская белые широкие усы, залихватски закрученные на кончиках, как будто намыленные, приготовленные для бритья.
Галактикон-Ацтека, неплохо говорящий на двух или трёх языках, вышел вперёд – навстречу шлюпке. Лицо и фигура Ацтеки были настолько оригинальными, что капитан внутренне вздрогнул и с трудом сдержался от того, чтобы не взять наизготовку свой старый, но вполне надёжный кольт.
Ацтека – в изодранной грязной одежде – стоял возле кромки воды. Босые ноги странника – даже при беглом взгляде – казались какими-то обрубленными, уродливыми из-за долгого бродяжничества под землёй. Но главное, конечно, это бородища пилигрима, настолько длинная, что Карабас-Барабас мог бы от зависти удавиться на своей бородёнке, потому что не смог бы свою бородёнку три-четыре раза окрутить кругом пояса, а потом ещё и завязать морским узлом, как это играючи делал человек из племени ацтеков.
