Горизонты впереди – обворожительно чисты и необъятны. И только степной серебристый ковыль кое-где волнуется седыми волнами, плещется под ветром, с пригорка на пригорок перетекает, поблёскивая в солнечных лучах и неожиданно вспыхивая подобием казацкой сабли, потерянной здесь в кровопролитном бою, отзвеневшем несколько веков назад. А временами тот ковыль широко, легко и шелковисто шуршит и шуршит, белой пеной шумит – сухой прибой среди степной безбрежности, где кораблями темнеют вдали деревянные тёмные избы, овины. И облака над дорогой, и птицы – благословение путнику. И этот спокойный, равномерный шум разнотравья, цветов и стрекоз, и шмелей, и приглушённый голос вековых деревьев, стоящих по колено в золоте спеющей ржи и пшеницы, – всё это на русских дорогах так хорошо умеет навевать дорогую для сердца дорожную думу, полную печали, надежды и любви.
Вершина время от времени возникала на горизонте, как призрак, дрожащий в воздухе, и пропадала в туманах и облаках. И называлась та вершина как-то мудрёно, будто не по-русски – Веливерма. «Великая вершина мастерства» – вот что это значит, рассказывал старик. Это нечто вроде Парнаса, вроде Олимпа, только в русском, так сказать, исполнении.
Рано утром она зацветала грандиозным цветком, прорастала во мгле мироздания, а ввечеру этот цветок нежно увядал, лепестки над равниной беззвучно ронял. А на следующий день эту вершину снова невозможно разглядеть за облаками. И непонятно было, как туда добраться. Накатанных дорог нигде не видно, лишь изредка встречались оборванные тропки, уходящие в дебри.
Царапая затылок, Подкидыш удивлялся:
– А как пройти? Тут – болотина. Там – пропасть.
– К этой вершине только на Пегасе можно прилететь, – сказал Оруженосец. – А Пегас вон там, в конюшне, которая находится у подножья. Спервоначала нужно там потрудиться.
– Чего? – Ивашка оторопел. – Мы так не договаривались.
– Мы вообще никак не договаривались, – напомнил старик. – Ты сам дорогу выбирал.
– В дерьме колупаться? Конские яблоки с грушами катать на тележке? Такую забаву я мог бы в деревне найти.
– Зато коней крылатых там не найдёшь. Да и вообще… Ты как хотел? Взлетел, пришпорил, и давай звёзды с неба хватать? Нет, дорогой, так не бывает. Даже Геракл на конюшне батрачил. На Авгиевых конюшнях. Слышал о таких? Царь был – Авгий. У него конюшни тридцать лет не чистились.
– Да какой же это царь? Засра… – Подкидыш залепил ядрёное словцо. – Ну, и что там дальше?
– На Авгиевых конюшнях Геракл шестой свой подвиг совершил. Тридцать лет не чистились конюшни, а этот парняга за день порядок навёл. Взял, плотиной реку перегородил и направил её воды на Авгиевы конюшни.
Подкидыш был слегка разочарован – ждал чего-то большего.
– Разве это подвиг? Твой Геракла смухлевал. Короче так! – решительно сказал Ивашка. – Ты не царь, я не Геракл. Я колупаться в навозе не буду. Я иду вершину покорять. А ты можешь остаться. Отдохни пока.
Выйдя рано утром при солнечной погоде и ласковом щебете птиц, покоритель вдруг напоролся на крупнокалиберный снежный заряд. Студёный ветер вперемежку со снегом давили с такою силой – точно стена стояла на пути. Кепку с головы чуть не срывало – вместе с волосами. Башмаки соскальзывали на мокром снегу, на сверкающем льду. Шагу нельзя было сделать вперёд – не пускала пурга. Так ярилась ведьма, распустившая седые космы, – плюнуть хотелось, когда бы ни знал, что плевать против ветра негоже. Подкидыш понимал – это испытание, которое человеку даётся по силам, и если у тебя кишка тонка – отойди в сторонку, отдохни, расслабься и найди причину для самооправдания…
Вот как раз такие люди, решившие расслабиться, и повстречались ему где-то на третьей или четвёртой спирали; кремнистый путь к Вершине уходил кругами, по спирали, словно бы завинчиваясь в облака. Ивашка увидел реку и лужайку на краю Серебряной Спирали, где было заветерье. Облака возле реки стояли, словно кусты белопенной черёмухи. Сквозь облака светило крохотное солнышко – это был костёр. Подойдя поближе, он услышал музыку, дребезжащую в транзисторе. Аппетитно потянуло духом шашлычка. Пустая поллитровка блеснула под кустом. Ощущая неприязнь к этим туристам, покоритель задержался на каменном взлобке. Посмотрел и послушал, как два раскрасневшихся молодца, ухватив друг дружку за грудки, самозабвенно спорят, кто из них талантливей, кто гениальней. И при этом спорщики руками так размахивали, что вот-вот и начнётся мелкопоместное Бородино или Мамаево побоище.
Впереди распогодилось. Лазурь широкими платками укрыла плечи великой вершины.
