Двигаясь дальше, покоритель увидел пёструю и шумную толпу. Увидел коновязь, возле которой стоял и дремал табун замордованных крылатых лошадей из литературного колхоза. Тут проходил очередной какой-то праздник. Собрались таланты и гении краевого и областного масштаба – не протолпишься. Народ был незнакомый. И вдруг на возвышении – как на пьедестале – Ивашка заприметил блестящие квадратные очки на загорелой упитанной физиономии. А кроме того – полоска пластыря белела на ухе толстомордого.
«Ба! – Парень чуть не крикнул. – Ардолион, который бреет уши! А кто это рядышком? Катрина, как её? Не помню… Василискина? Ты глянь! Как новогодняя ёлка, украшенная серебром и золотом, брильянтами да изумрудами. И всё это, как я теперь понимаю, заработано непосильным трудом. Вот и здесь они трудятся, жемчужные зёрна в колхозном навозе старательно ищут. Молодцы!.. Как хорошо, Антигер Солодубыч стоит на трибуне. Как памятник. Интересно, о чём это он говорит? О том, что надо читать «Муму», «Каштанку, «Горе от Дюма»… Может, подойти к ним? А зачем? У них своя дорога, у меня своя. И дороги эти вряд ли где-нибудь пересекутся…»
«Ардолион, который бреет уши», закончил зажигательную речь. Толпа взорвалась аплодисментами. Директриса кого-то стала награждать значками и орденами «За отвагу и талант», «За достижения в битве за литературный урожай», «За героизм во время посевной светлого и доброго, и вечного зерна». А неподалёку в стороне особо рьяные колхозники уже костерок запалили, расстелили скатерть-самобранку на земле и успели хряпнуть по рюмашке. Присмотревшись, Простован удивился: в костре догорали обломки обоюдоострых деревянных мечей, обломки деревянного копья и целые сугробы серых рукописей. В металлическом рыцарском шлеме – будто в ведре – ядрами белела очищенная картошка. Вкусно пахло жареным и пареным. Подкидыш покрутился неподалёку, слюну проглотил. Интересно то, что постороннего никто не замечал или нарочно в упор не видел. А он, между тем, был бы не прочь немного подкрепиться перед дальней дорогой, да и погреться не помешало бы – продрог. Но все кругом были озабочены сами собой и дорогими гостями – представителями Стольного Града.
Покидая место разгоравшегося праздника, он услышал девичий визг в кустах неподалёку, а через минуту оттуда выскочила растрёпанная деваха, одной рукой поправила надорванный цветной подол, а второй погрозила кому-то.
– Старый козёл! – закричала она. – Уши сначала побрей!
– Нимфа! – застонали в кустах. – Иди, почитаем «Каштанку»!
– Ты дождёшься, – пригрозила нимфа, – я все каштаны тебе оборву.
Колхозный замордованный пегас у коновязи неожиданно вскинул давно уже нечесаную буйную башку, и задорно заржал.
Упорно шагая дальше, покоритель поднимался всё выше и выше, кое-где карабкаясь почти по вертикальным скалам. И снова, и снова в грудь ему били хлопья внезапного снега – даже солнца не видно; яичный какой-то желток, размазанный по небесам. Дышать становилось труднее. Снежный заряд – с переменным успехом – продолжал свинцом лупить навстречу, заставляя отворачиваться и поневоле смотреть назад, втайне завидуя тем, кто остался внизу – пить вино и водочку, плясать возле костров и забавляться по кустам с колхозными богинями и нимфами.
Затем над головою посветлело – солнце открылось, колодцы бездонной лазури, которая как будто потекла на землю – далёкая долина заискрилась, река в долине вспыхнула огненной артерией. Понимая, что рано радоваться, Подкидыш не мог не улыбаться, глядя в небеса. Крепко стискивая зубы, он шагал, исполненный предчувствия победы, и никто не смог бы его остановить даже на сверкающем гибельном краю, там, где отступали самые рисковые ребята. И уже не смущали его кресты, поминальные камни или другие какие-то печальные отметины в память о талантах или гениях, как убитых, так и самоубиенных на литературном поприще. Великая Вершина Мастерства – не везде, но в некоторых местах – была похожа на великий памятник. Здесь нашли свой последний приют не только новички, отчаявшиеся доказать свою гениальность. Здесь упокоились даже маститые, всем миром признанные. Взять хотя бы Хемингуэя. Нобелевский лауреат. Казалось бы – живи и радуйся, на яхте своей рассекай по морям-океанам, а он что сделал…
Обнажая голову, Ивашка остановился возле чёрно-багрового памятного камня, где были высечены слова: «2 июля 1961 года в своём доме в Кетчуме, через несколько дней после выписки из психиатрической клиники, Хемингуэй застрелился из своего любимого ружья, не оставив предсмертной записки».
Продолжая свой путь, покоритель даже кепку не успел водрузить на голову – увидел ещё один камень с горючей надписью:
«14 апреля 1930 года в 10:15 утра Маяковский покончил с собой, выстрелив в сердце из пистолета».
«Горлопан, казалось бы, – недоумевал Ивашка, – железный человек, а вот поди ж ты…»
Размышляя о классиках, которые покончили с собой, он содрогнулся – чуть не натолкнулся на современника, пытавшегося сделать тоже самое, только попытка оказалась неудачной.
