– Всё, Азбуковедыч. Увольняюсь без выходного пособия. – однажды заявил он. – Задыхаюсь на фиг. Хватит. Я уже свершил свой подвиг за Геракла.
– Ну, в общем-то, да, совершил, – согласился Оруженосец. – А теперь куда думаешь двинуть?
– Пока не знаю, но и здесь торчать не буду. – Конюх руку сунул под рубаху и ожесточённо поцарапал. – Блохи закусали…
– Надо подковать. Мы так делали с одним писателем.
И Старик-Черновик начал повторяться, повествуя о том, как он помогал подковывать блоху одному русскому классику. Поначалу старик был на подхвате, а дальше по его рассказу выходило так, что если бы не он, Старик-Черновик, так ещё неизвестно, что получилось бы из той разнесчастной блохи – может быть, простая вошь на гребешке. Посмеиваясь над балаболом, конюх задрёмывал; сильно уставал он, «совершая подвиг за Геракла».
Старик попону брал, укрывал Ивашку. Первое испытание, думал старик, – проверку под крышей Ароматной конюшни, парень выдержал с достоинством, и в награду получил Пегаса – холёного, сытого и жизнерадостного зубоскала.
Утром собрались они, дальше потопали, в гору. Только парень был уже на коне, на белом Крылаче, а старик пешкодралом. Подкидыш поначалу заартачился: так, мол, не годится, молодой в седле, а старый пёхом, но старик-оруженосец объяснил:
– Чудилка. Мне нельзя на Крылача. Я с него падаю – башкой об землю! Что ты смеёшься? Так бывало уже. Я пытался. Рогатой корове бог врага не даёт. Он даёт ей друга, такого как хрен да подпруга.
Ивашка рассмеялся, слушая эту абракадабру.
– Так ты же на нём ко мне прилетел, когда я у обрыва…
– Было дело. Нужда заставила. А теперь ни-ни.
– Ну, как знаешь! – Парень пришпорил Пегаса и взлетел к облакам.
Теперь он всё чаще и чаще, всё выше и выше взлетал на своём Крылаче, которого ловил при помощи золотой уздечки. И всё уверенней, всё твёрже он смотрел вперёд – с улыбкою, с надеждой и верой. И в душе своей – чистой, широкой – он всё крепче и всё веселее ощущал стихию вольного ветра, безбрежного моря и неукротимой русской удали. Стихия эта – сестра стихам и песням – дразнила, будоражила его, лишая аппетита и покоя, и порождая первые борозды на высоком и широком «непаханом» лбу. И чем больше он кружился над Землёй, пришпоривая бойкого Пегаса, тем крепче становилась в нём уверенность в том, что рано или поздно он обуздает стихию ветра и стихию моря, стихию дерзновенного своего характера – он заставит все эти стихии работать на благо людей и на благо своей Отчизны. Только он ещё не знал, как это сделать, как словами выразить – величавые эти поля, которые видел с высоты птичьего полёта; эти простые сёла и деревни, прилепившиеся к матушке-реке; эти бескрайние степи, леса и бездонные пропасти гор, и нетленный, нетающий снег на вершинах – сахарные залежи веков.
Однажды после вдохновенного полёта возвратясь на землю, разгорячённый всадник вошёл в избушку и сказал:
– Знаешь, кого я видел сейчас в небесах? Внучку твою. Музарину, Музочку. – Глаза Подкидыша сияли. – Запиши скорей, а то забуду. Это мне Музарина шепнула.
– Она это может! – Старик обрадовался. – Она ж не просто так, она – Муза Вдохновеньевна.
– Ты давай, записывай, а то забуду! – поторопил Ивашка, глядя в небеса, где он всё ещё видел призрачный образ Музы, что-то ему продиктовавшей.
Старик-Черновик сел за стол, приготовился. Он обладал уникальной способностью: писал обеими руками одновременно; при этом правая рука Черновика могла переписывать стихотворение или поэму, а левая – целые главы романа. И почерк у него при этом был одинаково обворожителен.
– Если ты хочешь научиться глубоко мыслить – научись красиво писать, – говорил он. – Во время письма от руки у человека всё тело и вся психика включаются в работу, в такую вдохновенную работу, какую нам не может дать печатная машинка – бездушная, хотя и удобная игрушка.
Время всего человечества делится на время «внешнее» и время «внутреннее». И зачастую два этих времени друг на друга похожи – как день и ночь. Сердце человека – это его личные, внутренние часы. Вот почему за несколько секунд человек порой становится седым – внутреннее время уплотняется до твердости седого алмаза. Механизм часов, с помощью которого сердце идёт, размеренно отсчитывая земные сроки, подвергаясь бедам или радостям, вдруг начинает работать с такой неимоверной силой, что секунды могут вместить в себя недели, месяцы и даже годы. И поэтому нельзя сказать, сколько времени прошло с тех пор, как ученик занимался вдохновенным творчеством. Впрочем, занимался он не только литературным делом.
Жизнь вообще похожа на дивное творчество, из жизни своей человек может сотворить рассказ, поэму, песню или драму, фарс или трагедию, или комедию – всё зависит только от степени таланта. И это сочинение – сочинение собственной судьбы – порой бывает куда как интересней, увлекательней чернильных сочинений. И не случайно, и совсем не зря Лев Николаевич Толстой давал когда-то наставление молодому Ивану Бунину:
