«Пишите, пишите, только не вздумайте сделать это смыслом своей жизни…» Вот те на! А в чём же тогда смысл для человека пишущего? Да в том, чтобы ярко и жарко, полнокровно жить, но только жить не на бумаге – наяву, жить страстями не книжными, а настоящими. Жить во весь дух, во весь опор, в мыло загоняя своих Пегасов. Жить, пока живётся. Петь, пока поётся. Плясать, покуда пляшется…
Мудрый Старик-Черновик всё это прекрасно понимал и потому не осуждал горячие порывы Ивана Простована, которого он порой называл Граф Иван, а иногда – шутя – Графа по имени Оман. Или просто Оман.
Этому Графу старик во многом благоволил. Захотелось погулять – пожалуйста, карета подана. Можно прокатиться – хоть до Парижа. Можно побывать – хоть на развалинах Древнего Рима. Захотелось поработать – опять-таки, пожалуйста, всё к вашим услугам, милый Граф. Можно попасть в Королевскую библиотеку Дании, в королевскую библиотеку Швеции, Бельгии; можно побывать в Сорбонне. Можно познакомиться с такими древними манускриптами, которые доступны только чернокнижникам или магам. Старик-Черновик, должно быть, и в самом деле жил не первые сто лет на этом свете – везде у него давние знакомые, всё у него было «схвачено». Граф Иван не мог нарадоваться, глядя на такого проворного слугу, который был одновременно и учителем.
Целеустремлённый Граф Оман зачастую отдавался учёбе так, что ничего больше не видел и не слышал – только книги, книги, или музыка, великая классическая музыка, способная душу поднять до небесных пределов.
Слуга-оруженосец, наблюдая за тем, как усердно и самозабвенно учится Граф, старался везде и всюду потрафить ему, только не всегда это, к сожалению, получалось. Азбуковедыч, например, не мог заказать хорошую погоду вместо плохой – небесная канцелярия в этом отношении никогда и ни к кому не прислушивалась. Вот почему однажды – после шумного бала, можно сказать, Граф оказался «в капкане». Поначалу они в Стольнограде были, ходили по театрам, по выставкам, а потом Граф решил немного поработать где-нибудь вдали, в глуши. Забрались – куда подальше. И вот там-то «капкан захлопнулся» – непогодица прижала. Граф заскучал, затосковал. А Старик-Черновик втайне даже обрадовался.
Вечный двигатель творчества – тишина и затворничество. Отлично понимая это, Старик-Черновик никуда не спешил из дремучей, дикой глухомани, где было много ягод и грибов, кедрового ореха и прочего таёжного добра, с которым век не пропадёшь. Дело было осенью, уже засентябрило. Бабье лето зацветало багрецом и золотом листвы, тонкострунным кружевом бессчётной паутины. И человеку там было привольно, и даже Пегасу – нетерпеливого Крылача не нужно было стреноживать, потому что никуда ему отсюда не хотелось улетать. В той глухомани работали они с утра до вечера, осваивая премудрости родного языка и языков заморских. Вечерами сидели у камелька – печка в избушке сбита из речного, разноцветного камня. Поначалу они азартно спорили о жизни, о литературе; мечтали, философствовали… А потом Граф Оман засмурел. Это случилось после того, как в горах внезапная гроза прогрохотала, а вслед за ней камнепады – завалили ущелье, по которому можно было выбраться на волю. Они хотели двинуться окружным путём, но опоздали.
Вдруг полетели первые снегушечки – невинные, как лепестки белых роз. А вслед за этим обрушился ядрёный снегопад, причём такой свирепый – вся тайга от страха поседела. Матёрые деревья приосанились, а молодые с непривычки посутулились, поскрипывая становыми хребтами. А те, кто послабее, в коленках согнулись. Были даже и такие, которые навзничь рухнули, как под топором. Беда, конечно. Особенно таёжным птицам и зверью. А человеку – если он в душе своей дитё дитём – первоснежье и перволедица всегда приносят радость; первый снег высветляет нам сердце, первый лёд – как зеркало, в котором всё мироздание лежит у наших ног.
Старик-Черновик, хотя и говорил, что живёт на свете не первые сто лет, по-детски обрадовался первоснежью. На рассвете он вышел за дверь и от восторга чуть ли не запел:
– Я по первому снегу бреду! В сердце ландыши вспыхнувших сил!..
Пропахав борозду по искристому целику, старик прошёл к берёзам на берегу и, осторожно разгребая снег, добрался до ландышей (хотя это были другие цветы, но ему казалось, что ландыши). И потом, когда Граф проснулся, на дощатом столе красовался букет под названием «Ландыши вспыхнувших сил».
– Есенин привет передал! – сообщил Оруженосец, восторженно сияя глазами. – Гляди-ка, что творится за окном! Вот говорят, что, мол, зима без трёх подзимков не бывает. Ага! Тут привалило так, что до весны, однако, не растает!
– До весны? – Граф подскочил, как ужаленный. – Да ты что?
Да мы же тут загнёмся!
Слуга спокойненько дровец подбросил в печь. Руки отряхнул.
– А что ты предлагаешь? Куда тут сунешься? Всё крахмалом завалило вот так вот… – Он показал величину сугробов. – По самые картошки с помидорами. Так что посидим пока… Анахоретство люблю я с детства.
– А чему ты радуешься?
