Серенькие дни пошли – солдатским строем, под сапогами которого то и дело поскрипывал морозный наст. Зимнего солнца за облаками вовсе не было видно – бескрайние могучие снега словно пеплом подёрнулись. И тишина кругом. И – пустота. Только редкий таёжный зверёк – то ли белка, то ли соболь, то ли колонок – по ночам прошмыгивал под окнами избушки или крутился возле порога, мелкой строчкой строчил по бескрайнему ситцу холодных снегов; иногда эти строчки раскрашивались вдруг цветами, вышитыми алым бисером застывшей крови.
Граф Оман – то читая, то пытаясь что-то сочинять, – томился взаперти. И всё чаще и чаще стал он украдкой посматривать на золотую уздечку, висевшую на стене – поймать хотелось Крылача-Пегаса и улететь из этой глухомани. Да только где теперь его поймаешь – одни сохатые, как пароходы, бороздят белую пену снегов, а за ними следом стаи волков шарашатся. Правда, Пегас иногда прилетал под окно, только Граф уже не обращал внимания на Крылача. Уже ничего не хотелось.
Хандра, тоска за горло ухватили, сердце придавили – всё крепче день за днём, всё горше ночь за ночью. Изнывая от безделья, Граф решил поохотиться. «Толстого начитался, как там графья забавляются, – позднее ворчал слуга. – Только там с борзыми, а тут старику заместо собаки приходится бегать!»
Графская охота закончилась бедой. Беспечный Граф и отошел-то совсем недалеко от своего графского имения – от избушки, да вот поди ж ты, не повезло. Вдруг запуржило, завьюжило, небеса на землю опрокинулись. И вот уже Граф превратился в бедного, несчастного холопа; кричит, матюгается, как простодырый мужик, на помощь зовёт – заблудился. Не докричавшись до старика, он попёрся наугад и в полынью бултыхнулся. А водичка такая – будто голышом в костёр или в крапиву. Ладно, хоть не утонул, на карачках выбрался, дополз до берега. Ну и простыл, конечно. Замёрз, как цуцик, пока Оруженосец бегал по тайге, искал его. Ночью у больного температура подскочила и давление; кровь носом побежала. Беднягу так трясло, так лихорадило – доски лежака скрипели и чуть не ломались.
И что характерно – Пегас в тот же день, в тот же час захворал. Здоровый конь, казалось бы, с широкой рафинадною улыбкой, и вот на тебе – стал катастрофически хиреть. И хорошо, что Старик-Черновик не первые сто лет живёт на свете; догадался: у Крылача внезапно началась так называемая петехиальная горячка – кровопятнистая болезнь лошадей. Но вот что интересно: заболевают обычно лошади старше двух лет, а этот Крылач был ещё пацан, по существу; года полтора, как он покинул высокогорные пастбища, которые кое-где соединяются с пастбищами горними, где растёт небесная трава. Это во-первых. А во-вторых, кровопятнистая болезнь лошадей бывает, как правило, весною, летом… «Видно, так они друг с другом связаны – Граф с этим Пегасом, – догадался Оруженосец. – Кровное родство. Вот повезло мне. Конь откинет копыта – мне башки не сносить. А если, не дай Бог, случится что-то с Графом, в небесной канцелярии меня живьём сожрут, я этих канцлеров знаю…»
И всё-таки старик лекарничал не за страх, а за совесть. Жалко было ему – и того, и другого. Упорно лечил, терпеливо, даже в самые тяжёлые минуты не теряя надежды. Для Пегаса крылача в срочном порядке пришлось построить загон; старик срубил три-четыре молодых сосёнки, привалил их к задней стене избушки, сверху тряпками накрыл, снеговьём притрусил – получился эдакий шалаш, в котором Пегас теперь стоял, не продуваемый ветрами, не понужаемый свистящими кнутами вьюги.
Простуду из Графа старик выгонял отварами разной травы – припасы были в избушке. Дело хоть медленно, а всё-таки пошло на поправку. Старик под вечер баню протопил и хорошенько выпарил отощавшего Графа, берёзовым веничком отхлестал от души.
– Вот теперь совсем другое дело! Другое тело! – бормотал Абра-Кадабрыч, после бани укладывая Графа на постель. – Утром проснёшься – как новый блестящий пятак!
Но проснулся Граф намного раньше. И до того изумился – чуть с кровати не упал.
Ночь была за окнами. Керосиновая лампа – словно горшок с оранжевой геранью – горела на столе. Причудливые тени распустились веером по стенам и потолку. А за столом – Граф поначалу глазам не поверил, перекреститься хотел, но рука онемела от ужаса… Его слуга – свят, свят, свят! – преспокойно сидит за столом, чернила пьёт и промокашками закусывает. Мало того! Граф присмотрелся и видит: длинный изогнутый нос Абра-Кадабрыча – нос, похожий на вопросительный знак – вдруг начал потихоньку выпрямляться и превратился в длинный острый клюв. И неспроста. Клювом-то куда удобнее клевать из чернильницы. А самое главное: чёрное рубище старика, рубище, похожее на рыцарский плащ, вдруг стало превращаться в большие лохматые крылья. А там – под крыльями – Граф увидел тот самый чемоданчик, в котором находились два дуэльных пистолета. И так ему, болезному, вдруг стало дурно от этой ужасной картины, так омерзительно – голова закружилась, и даже сознание вышибло вон.
