На бумаге под руками старика появилась тень Достоевского, идущего по Петербургу, а на углу нарисовалась другая какая-то великая тень – стояла под фонарём у аптеки. Это была фигура Блока. Старик его любил, жалел, как сына. Горестно качая головой, литературный каторжанец начал рассказывать о том, как Блок зачастую находил вдохновение в бедных переулках Петроградской стороны, среди островов, ресторанчиков с убогой обстановкой и лакеями в засаленных, затрапезных фраках. Там поэту почему-то нравилось сидеть у широкого венецианского окна, выходившего на железнодорожную платформу. Там он любил потягивать красное дешевое вино. Пил до той поры, покуда серая, убогая действительность не начнёт переливаться и сверкать всеми цветами радуги. И вот тогда начиналось Блоковское таинство. «И медленно пройдя меж пьяными – всегда без спутников, одна – дыша духами и туманами, она садится у окна…»
Они помолчали. Граф Оман удручённо смотрел пустую кружку из-под чая.
– А если бы не пил, так не написал бы?
– Я скажу, но тока это между нами. – Старик наклонился к нему и прошептал. – Да ни хрена бы он не написал, если б не пил… Мне очень грустно это говорить, но и соврать не могу. Вот как оно выходит, Граф. Не пострадаешь – не узнаешь. Бывает очень страшная расплата за талант. Эти пьянки у Блока, скандалы Есенина, эта кошмарная эпилепсия у Достоевского… А Николай Васильевич, который Гоголь!.. Шизофрения! Звуковые и зрительные галлюцинации… А этот, как его?.. Фридрих Ницше. Знаешь, какой там диагноз? «Ядерная мозговая шизофрения». Граф! Тебе рассказать, так волосы не только встанут дыбом – повыпадывают…
Слушая диагнозы, привычки и пристрастия великих, Граф взволнованно прошёлся по избушке. Передёрнул плечами от холода – нутряного холода, который будто сердце инеем покрыл. Распахнув печную дверцу, полено машинально бросил в топку. Помолчал. А старик, воодушевляясь, дальше взялся малевать портреты великих, стал называть имена, которые Граф Оман знал только понаслышке. Поначалу Старик-Черновик рассказывал о своих, отечественных талантах, затем переключился на тех, кто за морями…
– Заморыши! – уточнил Абра-Кадабрыч, покусывая кончик бороды. – Хотя по виду не сказать. Все они, как правило, крепкие телом и духом. Кто тебя интересует, Граф?
– Не знаю. Ну, например… Оноре де Бальзак.
– Бальзак? О-о! Это как бальзам на душу. Как только произносят это имя – душа моя летит в Париж, в Париж… Ах, было время! Расскажу как-нибудь… Кстати, он ведь был простой Оноре. Никакой ни «де».
– А что такое – «де»?
– Принадлежность к дворянскому роду. Мелочь, как говорится, а до чего приятно. Да? Или «де»? – Абра-Кадабрыч хохотнул. – Так вот. Это самое «де» Бальзак стал использовать где-то в 1830 году, когда ему было уже за тридцать. А кто ему эту идею подкинул? А ну-ка, догадайся с трёх тысяч раз. Ха-ха. Вот так-то, милый Граф по имени Оман! Не цените вы старика! Ой, не цените! Ну, да ладно, я без обиды. Мы отвлеклись. – Старик-Черновик закончил набросок рисунка. – Похож? Вот он, Оноре де Бальзак, любил свои шедевры сочинять, стоя босиком на каменном полу.
– Ладно, хоть не на снегу! – Граф улыбнулся. – А этот, как его? Мы недавно читали… Шиллер…
Помолчав, Старик-Черновик оживился и начал двумя руками – словно фокусник – набрасывать на бумагу основные черты великого немца.
– Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер! – сияя глазами, стал выкрикивать старик. – Буря и натиск романтизма в литературе! О-о-о! Нам и это знакомо не понаслышке! Шиллер тоже маленько чудил. Этот во время работы любил ноги в холодной воде подержать. Помню, я говорю ему: Шила – это я так его звал по-домашнему, промеж собой мы так… Шила, говорю, ты что придумал? Дурная голова ногам покою не даёт? Обиделся. А что ж ты хочешь. Чистокровный ариец. Профессор истории, да к тому же и военный врач, знал, зачем ноги в холодную воду суёт.
Поглядев друг на друга, они засмеялись.
Графу понравились такие весёлые экскурсы в литературу, да ещё и с картинками. И Граф стал называть все имена подряд – какие только знал. И старик увлечённо рассказывал. Были у него свои любимчики и нелюбимчики.
– Ибсен? Нет. Про этого не буду говорить. Этот – не пример для подражания. Ибсен был не прочь рюмку-другую хлобыстнуть для вдохновения. Ты смотри, не вздумай подражать. А то получится ибсениана… А ещё он во время работы рвал ненужные бумаги и газеты. Ну, это можно, это ничего. И я так делаю…
– Забавно, интересно, – нахваливал Граф, рассматривая рисунки. – А с кем ещё работать приходилось?
– Да мало ли… – Старик отбросил карандаши. – Всех не упомнишь. Да и не работал я со всеми. Это уж я так, для куража. Я ведь не слепой, я вижу: ты умный человек, и ты меня поймёшь. Как сказал когда-то Пруст: «Умный человек не боится показаться глупцом другому умному человеку». А на русский язык это, знаешь, как переводится? «Дурак дурака видит издалека!» – Старик расхохотался, сверкая зубом, похожим на золотое перо от самописи. – Но мы отвлеклись. Что касается Марселя Пруста, он во время работы любил понюхать крепкие духи.
