– А ты как думал? Хорошая мысль, как дорогой бриллиант, должна быть в хорошей оправе. Для светлой строки, для великой поэмы и прозы нужен сияющий сказочный лист. – Старик-Черновик показал ему чёрные, чернилами испачканные руки – мозолистые руки древнего галерника, руки пахаря. – Я ведь работал даже с пергаментом, так что знаю, о чём говорю. Пергамент, ой как много хлопот причиняет. Надо разгладить его, паразита, ликвидировать всякие неровности, шероховатости, надо мелом аккуратно натереть. Но зато потом, когда всё это позади – наступало райское блаженство от работы. Душа от восторга звенела и пела. Пергамент даже нечего сравнивать с бумагой. А сказочные лунные листы я не сравнил бы даже с пергаментом. Бороду даю на отсечение.
– А по мне так лишь бы мысль была, а на чём записать – нету разницы.
– Минуточку, Граф! Извините за дерзость вашего покорного слугу, но я не могу не сказать то, что думаю. Ещё недавно ты был Ванька, Иван-дурак. Только без обиды, хорошо?.. А вот с тех пор, как я называю тебя Граф – ты ведь себя чувствуешь несколько иначе. Лучше. У тебя даже походка изменилась – грудь колесом. Разве не так? Так! А вот скажи, есть разница в том, что тебе подадут чашку кофе на лопате или чашку кофе на серебряном подносе. Разница есть? Бесспорно, есть. Это к разговору – на чём писать. И вообще… Ты ещё Граф по имени Оман, ты молодой, а я уже не первые сто лет живу на свете, и я тебя худому не научу! – Оруженосец посмотрел за окно, где лежали бледно-голубые, вечерние снега. – Весною пойдём, заготовим лунный лист, так ты ещё «спасибо» скажешь старику. Гений должен работать не на простой бумаге. У гения слово-то не воробей. У него что ни словечко – соловей да горлица!
В глубине души Граф затаил обиду за то, что обозвали дураком. И потому не удержался от насмешки:
– Хорошо говорит мой покорный слуга. Ты, помню, хвалился, что в жилах твоих имеется даже кровь Цицерона? Говорил, что когда-то вы вместе работали с этим древнеримским философом, блестящим оратором. Да?
– И он орал, и я ору – оба мы ораторы, – скаламбурил дальний родственник Цицерона, которому не понравилась ухмылка Графа. – Хватит, сколько можно говорить? Воду в ступе толочь. Время позднее. Ложись, Оман, отдыхай. А мне ещё надо кое-что настрочить…
Собираясь умываться перед сном, Граф закинул на плечо расписную радугу льняного полотенца. И вдруг остановился около стола.
– Давно хочу спросить, а что ты ночами строчишь, пока я отдыхаю?
– Да так, по мелочам, кое-какой отчёт для своей небесной канцелярии.
Слуга не хотел говорить, что он вознамерился написать биографию гения – своего хозяина. Старик уже сделал кучу всяких набросков: сюжеты, эпизоды, отдельные главы, в которых дерзновенно и вдохновенно повествовал о юности Ивана Великороссовича…
Имея уникальную возможность работать сразу двумя руками, он спокойно делал по ночам и своё, и чужое, хотя «чужое» – это не точно сказано; всё для него было своим, родным. Старик-Черновик всё пропускал через сердце, иначе он просто не мог. И чем больше у него собиралось материалов под рабочим названием «История гения», тем сильнее радость разгоралась на душе. «Выйду на пенсию, отшлифую, – мечтал Азбуковедыч, – в золотом обрезе издадут!»
Он тогда и подумать не мог, что «История гения» – рабочее название рукописи – с годами может превратиться в «Историю несбывшегося гения». Бессонными ночами Оруженосец думал, глядя на спящего Графа: «Когда-нибудь я ещё буду гордиться, вспоминая, как мы зимогорили в этой избушке, лунные листочки заготавливали».
Бессонными ночами такая тишина была кругом – даже слышно, как трава растёт под снегом. И такая снегобель сияла под луной, что невозможно не пойти на заготовку лунного листа. Снегобель – снеговая белизна – это был не ахти какой неологизм, придуманный Графом. По-мальчишески радуясь этой придумке, Граф старался эту «снегобель» воткнуть, где надо и не надо, а Старик-Черновик то и дело вычеркивал, говоря, что неологизмами не стоит увлекаться. А между тем, эта самая снегобель – снеговою белизной сахарно слепящая долина – день за днём стала меркнуть.
