Закрывая глаза, Граф скривился, представляя пузырёк с духами около носа.
– Хорошо, хоть не пил, только нюхал.
– Только нюхал, да. – Старик о чём-то вдруг задумался. – Помнишь, я говорил тебе, что время делится на время «внешнее» и время «внутреннее»? Это я сам так придумал. А Пруст – только теперь неожиданно вспомнилось – всю жизнь писал один большой роман «В поисках утраченного времени». У него там, по-моему, целых семь томов… «Утраченное время», «Обретённое время». Во как мужика заклинило.
Но проблема времени, похоже, Графа Омана мало занимала.
– А этот, как его? Недавно прочитал и вот уже забыл. Жан Жак Руссо. Ты его знал?
– Я от него сбежал. – Черновик руками замахал. – Уволился, можно сказать, без выходного пособия. Почему? Я скажу, но только между нами. У него была паранойя. Мания преследования. Жаку этому везде и всюду мерещились заговоры, он даже меня подозревал. Но главное не это. Руссо вдохновлялся тем, что стоял с обнаженной башкою под солнцем. А мне на солнце вредно, ты же знаешь.
Граф посмотрел за окно, где по-прежнему вьюжило.
– А я бы сейчас с удовольствием постоял на солнце не только с обнажённой головой.
– Постоишь. Какие твои годы. Всё в наших руках. И в ногах. Но самая главная сила – все почему-то стесняются это признать. И только металлурги открыто говорят: наша сила – в плавках.
Абра-Кадабрыч панибратски хлопнул Графа по плечу и расхохотался. Он, похоже, был в ударе – так и сыпал шутками и каламбурами.
Затем сидели молча, хлебали чай. Цветок-фитилёк в керосиновой лампе чуть слышно потрескивал, расправляя голубовато-оранжевые лепестки. Вьюга за стеной постанывала. А потом вьюга под окошком так странно зачуфыркала, словно свисток с горошиной – далёкий милицейский пересвист.
– А помнишь… – Граф похлопал длинными ресницами. – Мы недавно читали с тобой. У него фамилия такая… милицейская.
– Кто это? А-а! Мильтон, что ли? – Старик-Черновик усмехнулся. – Джон Мильтон, «Потерянный рай». А где рай, там и райские яблоки. Ты знаешь, нет ли? Есть осенние сорта хороших яблок: Боровинка, Мильтон…
– Это в честь его?
– Ну, это уж не знаю, врать не буду. Может быть, в честь писателя Мильтона, может, в честь простого нашего мильтона. То бишь, милиционера. А ежели серьёзно говорить, так этот самый Джон – не похуже нашего Обломова – на софе любил валяться, опуская голову до полу и диктуя так, что только успевай записывать. Я чуть было две руки не вывернул, когда за ним записывал, ей-богу. Да и вообще… Я с этими заморскими не очень… Мне нравятся наши ребята…
– И мне понравилось, как ты нарисовал.
– Это, что ли? – Старик неожиданно сгрёб все черновые наброски портретов, порвал и бросил в печь.
– Зачем? – Граф схватил кочергу, хотел достать портреты, но поздно. – Зачем ты это сделал? Там были такие хорошие – в рамку можно.
– Дрянь! – самокритично ответил старик. – Не надо путать божий дар с яичницей.
Портреты сгорали в печи с таким удивительным треском, точно в топку швыряли патроны. Иногда бабахало так, что с боков штукатурка яичной скорлупою осыпалась.
Оригинальные были уроки. Иногда за такими занятиями просиживали долгий зимний вечер, а иногда и ночку напролёт. Много интересного и увлекательного из жизни как русских писателей, так и заморских знал Старик-Черновик. Не изменяя своей привычке говорить то, что думает, учитель неоднократно предупреждал ученика:
– Творческий мир – очень коварная штука. И тот, кто осмелится войти в этот мир, рискует не только своим здоровьем – жизнью рискует! Жизнью! Вот что надобно знать для начала всем этим девочкам и нашим мальчикам, которые, шутя, берутся рифмовать и прозу малевать. Творческий мир – это не сказочка о королевстве кривых зеркал. Настоящее творчество – это искривлённое пространство мироздания. Это – попытка стать творцом наподобие Господа Бога. А такие дерзкие попытки не прощаются. Платить за это дорого приходится. Ой, как дорого…
– Старик! Хватит пугать! – Ученик даже сам не заметил, как вошел в роль истинного Графа, как изменился его голос, его осанка, его взаимоотношения со слугой. – Я всё уже понял, старик. Сколько можно?
– Ну, ежели так… – Абра-Кадабрыч развёл руками. – Ваш покорный слуга извиняется. Ваш покорный слуга собирается открыть вам секрет полишинели. Вы знаете, Граф, этот секрет? Это когда вы находитесь в поле и под шинелью.
– Нет, – насмешливо ответил Граф. – Это комедия дель арте Полишинеля. Секрет на весь белый свет.
– Молодец. Не зря я старался. Мелким бесом тут рассыпался.
– Не зря. Так что ты там хотел? Что за секрет?
И старик рассказал ему очередную завиральную историю – так, по крайней мере, Графу поначалу показалось. История эта касалась заготовки лунного листа. Никто из талантов и гениев – на горизонте прошлого и настоящего – никто и никогда перед началом своей работы не занимался такой заготовкой.
Граф тихохонько присвистнул.
– А это что за причуда? Заготовка лунного листа.
– Это моя давнишняя идея! – без ложной скромности сказал старик. – И знаешь, кто первый это новшество оценил? Солнце русской поэзии.
– Солнце писало на лунном листе?
