– Странно, – вслух подумал Граф, – из такого чернолесья – белая бумага получается.
Старик остановился, погладил мощную раскидистую ель. Запрокинув голову, посмотрел на крону, уже мохнатой лапой ухватившую серебрецо самой первой звезды.
– Для того, чтобы получить одну тонну бумаги, надо почти двести штук деревьев загубить. Вот так-то. Нужно крепко подумать, прежде чем садиться за свой шедевр. Нужно беречь многострадальный русский лес.
Дальше снова потопали молча, сосредоточено – едва заметная тропинка рваной ниткой потянулась в горы, чтобы вскоре потеряться в разнотравье. С каждой минутой воздух тушевался. Чернявились распадки. Седловины словно дёгтем наливались.
Широко шагая, Граф Оман всё-таки не поспевал за стариком. Споткнувшись в темноте и раз, и два, он в недоумении спросил:
– Как ты умудряешься камни да коряги обходить?
– А разве я тебе не говорил про свой кошачий глаз? Мне ведь без разницы – хоть день, хоть ночь. – И Старик-Черновик стал рассказывать, как хорошо он себя ощущает впотьмах; чернильные глаза его устроены таким волшебным образом, что он великолепно видит почти что на три метра под землёй.
Граф едва сдержал усмешку.
– Ну, насчёт трёх метров – я сомневаюсь. По крайней мере, это сейчас проверить трудно – лопаты нет, чтобы копать. А вот я сейчас сорву сосновые иголки – они по две штуки растут. И сорву кедровые иголки – их по пять штук в одном гнезде. Знаешь? Вот и хорошо. – Граф отошёл от старика метров на десять и замер впотьмах. – Ну, вот, я сорвал. А теперь попробуй, рассмотри, где, в какой руке находятся кедровые, а где сосновые иголочки. Чернолик прищурился, глядя на руки парня, раскинутые крестом.
– В левой – сосна, а в правой, стало быть… Стоп, стоп! Ты решил обхитрить? Объегорить? У тебя сосновые иголки и там, и там.
– Верно. Вот это зрение.
– А ты как думал? Я триста лет работал при свечах, да при лампах на керосине, и если б я не видел ни черта, так меня бы выгнали в три шеи. Но поскольку шея у меня одна – пожалели и не стали выгонять. – Абра-Кадабрыч засмеялся, сверкая своим зубом золотым, похожим на перо от самописки. – Ну, что? Я сдал экзамен? А теперь позволь тебе вопрос. Ты думаешь, вот это кедр?
– А что же это? Дуб?
– Это сибирская сосна – однофамилец, тезка настоящих кедров, которые называются заморским словом цедрусы. – Оруженосец поправил карабин на плече и оглянулся. – Дорога дальняя, так я тебе немного расскажу, если интересно.
– Конечно. А то для меня все деревья – то кедры, то сосны.
Я даже ни разу не слышал про эти, как их?
– Цедрусы, – подсказал Оруженосец. – Они росли когда-то в Египте, Финикии, Ассирии. Росли на территории пустынь – лесов там почти не было, а строить нужно было, тем более, что древесина цедрусов – не гниющая, вечная. Так что финикийцы рубили свои кедры на корабли, а египтяне – на саркофаги для всяких там вельмож. А греки и римляне строили храмы из цедрусов и даже изготавливали всякую всячину из нежно-розовой кедровой древесины. Ну, а позднее за вырубку этого дерева принялись крестоносцы…. А ещё позднее – во время Первой мировой войны – эти ценнейшие кедры варварски сжигались в паровозных топках. За неимением другого топлива.
Граф ожесточённо сплюнул под ноги.
– Во, долбаки!
– Долбаки – это дятлы, – мимоходом заметил Абра-Кадабрыч. – А насчёт кедров я так скажу: сегодня в мире остались какие-то несчастные три-четыре рощицы ливанских кедров. Это исчезающие цедрусы, настоящие кедры. Хвоя у них голубоватая, собранная в кисточки. Шишки – больше кулака. И вот что интересно. Когда в них созревают семена, то шишки раскрываются – вот так! – Азбуковедыч пальцы сделал врастопырку. – Раскрываются и рассыпаются, и земля под цедрусами покрывается кедровой чешуёй. Ветер сдувает семена, разносит по округе. И если козы да козлы, которых там разводят в большом количестве, не сожрут молодые побеги, то из них могут вырасти настоящие кедры.
– И там, значит, козлы?
– А как без них? Везде они пасутся, черти рогатые. – Оруженосец посмотрел на небо. – Ну, пошли. Время дорого.
Алмазами окованный ковш Большой Медведицы над тёмными скалистыми вершинами стал разгораться всё ближе, ярче – и вот уже почти рукой потрогать можно ручку здоровенного алмазного ковша: так высоко они забрались в горы.
«Да куда же мы ползём? Да сколько можно! – мысленно взмолился Граф, запарившийся от восхождения. – Ну, старик! Железный, что ли? Прёт, как сохатый и даже не охнет!»
Ближе к полуночи они оказались на крутолобой поляне, где находилась дряхлая избёнка, мерцающая лунным бельмом подслеповатого окна. Три берёзы белели, словно отлитые из серебра. Ручей неподалёку ворковал, шевеля головки сонных цветов, стоящих по колено в воде. Этот ручей особенно удивил; откуда вода могла рождаться на такой высоте?
– Заходи, – пригласил старик, растарабарив скрипучую дверь. – Будь как дома.
Граф постоял, помедлил на пороге.
– А чья это хоромина?
– Моя. Сам рубил когда-то. Сто сорок лет назад. – Азбуковедыч прошёл в дальний угол, какую-то странную лампу зажёг. – Да будет свет, хоть я не бог…
Граф присмотрелся.
