Лукоморск или город Святого Луки – в те далёкие годы – райское было местечко. Запомнились живописные горы, скалы над морем, словно из грандиозных топазов, ультрамаринов, яшмы. С утра до вечера море в этих скалах полоскало солнечно-лазурные лоскутья, отороченные пышной бахромою пены. А затем – словно заботливая хозяйка – море эти лоскутья к ногам стелило: отдыхай, блаженствуй. Созерцай вот эти корабли на рейде, мачтами вонзившиеся в небо. Южные домики, словно бы откуда-то из облаков по каменным ступеням спускающиеся к воде. Рыбацкие баркасы. Тёплый бриз навстречу тянет, охмеляет, словно дух авантюризма и пиратства, слетающий со страниц давно уже прочитанных бессмертных книг. И словно бы эти бессмертные книги – страницу за страницей – море листает, листает белопенный прибой. И так – можно бесцельно бродить весь день в надежде, что у тебя ещё в запасе вечность – так бывает только в юности, в молодости. Так оно и было, да. Всё тогда было окрашено колдовством, волшебством. Горячие, угарные закаты красовались – гранатовым браслетом в золотой оправе. Южные звёзды восхищали своею раздвоенной россыпью – и на небесах и в воде. А как роились светляки впотьмах! Ерунда, казалось бы, чего уж там такого – светлячок-пустячок, а вот поди ж ты, какой феерический, фантастический свет зажигали в душе эти светлячки. А цикады! Что они творили тихими густыми вечерами под сенью душистых платанов, под сенью кипариса, яблони и сливы. «Цикада» – вроде бы от слова «цыкать», а получались такие музыкальные «циклы цикад» – и слушал бы и слушал, полной грудью вдыхая ароматы южной ночи, которая настолько же пленительна, насколько быстротечна. Глазом моргнуть не успеешь – а вот уже и вызревает на востоке розовощёкое утречко. И снова, будто в первый раз, сердце твоё будоражит, зажигает кровь твою безбрежно-фантастический восход на море, бурлящий как молодое, диковатое вино в большом заздравном кубке. Высокий жар от этих летних зорь порой пластался на полнеба и заставлял кипеть прибой где-нибудь в самой далёкой, в самой лазурной бухте Житейского моря.
Житьё-бытьё на тёплом берегу располагало к созерцанию, расслабленности, тут можно было, сколько угодно, нежиться и сибаритствовать. Однако – нет. И здесь у них не было пустого времяпровождения, и здесь продолжались уроки.
Старик-Черновик, притомившийся таскать на жаре свой чёрный плащ, снова предстал в самом светлом образе – в образе Белинского. Только белая одежда у него была пошита из материала, который напоминал парусину.
Граф Оман насмешливо заметил:
– Ты теперь, как этот… как лермонтовский парус одинокий.
– Между прочим, – сказал старик, – «белеет парус одинокий» – это не Лермонтов. Это строка Александра Бестужева, который печатался под псевдонимом Марлинский. «Белеет парус одинокий, как лебединое крыло, и грустен путник ясноокий, в ногах колчан, в руках весло…» А что ты рот разинул, Граф? В литературе так бывает. И никакое это не воровство. Воровство – это грубо. Плагиат – звучит куда как нежней. Не своровал – сплагиатил, так надо выражаться. Это во-первых, а во-вторых, если бы не Лермонтов, мы бы даже не знали про этот парус, одиноко белеющий…
Вот так возобновились у них уроки. Старик ни минуты не мог бесполезничать, хотя ему на солнцепёке было не комфортно. Только и в тени сидеть без дела – невмоготу.
– Я в тени посижу, посижу, да и выйду на русь, – однажды сказал старик, изумляя этим оборотом.
– Куда? Куда ты выйдешь?
– На русь. Ну, то бишь, на свет. А что?
– Ничего. Просто я слышу впервые, что русь – это свет.
– Ну, а как же? Русый – значит, светлый. Ничего мудрёного.
Уходя подольше от городского пляжа, от суеты и шумихи, они продолжали занятия. Наклоняясь к воде под берегом, старик полоскал темнокожие руки и говорил:
– Итак, Оман, вернёмся к нашим баранам. Ну, то есть, вот к этим барашкам на море. Пена по-гречески – афрос. И вот из этой обыденной пены, согласно греческой мифологии, родилась Афродита – богиня красоты и любви. Богиня вечной весны и жизни.
– А я читал другую мифологию, – вдруг заявил ученик. – Златоустка – вот богиня красоты.
На несколько секунд подрастерявшись, старик Белинский пену стряхнул с тёмных ладоней.
– Это лично твоя мифология. Она у тебя может измениться.
А греческая – веками проверена.
– И Златоустка тоже проверится веками! Белинский только руками развёл.
– От скромности ты не умрёшь.
– Нет, конечно. Я умру от плоскостопия.
– А что такое? Ноги устают? Или ты пошутил? А то на завтра у меня поход запланирован.
– Пойдём. Всё должно быть по плану.
Поднимаясь с утра пораньше, отдаляясь от моря, они изучали экзотических зверей и птиц в лесах, на полянах; постигали тайны целебных трав, которые тут неспроста зовутся «аптека мира» – многие лекарства берут своё начало вот в этих экзотических дебрях. Но больше всего привлекало всё-таки море – слишком много было тайны в глубине и даже на поверхности, в туманах, по утрам белеющих драными клочками парусины.
