Старик где-то раздобыл допотопный, но всё ещё крепкий баркас и, заговорщицки подмигивая, сказал, что собирается показать что-то необычное или даже невероятное. Они подняли парус на баркасе и пошли куда-то в лазоревый туман, расстелившийся по утреннему берегу. У них была отличная подзорная труба с многократным увеличением – современная, новая из латуни и красного дерева; труба эта, сверкающая латунными штучками, хранилась под замочками в шкатулке из красного дерева, изнутри обитой багровым бархатом.
Останавливаясь на почтительном отдалении от райского уголка, утопающего в цветах, Абра-Кадабрыч при помощи зоркой трубы показал матросу многоэтажную, под небеса поднявшуюся громадину; он теперь ученика называл матросом.
– Полюбуйся, матрос. «Дом литературного колхоза», там Пегасов выдают по разнарядке.
– И что означает сия абракадабра?
– Сейчас поближе подойдём, поймёшь.
Приглядевшись, моряк чуть не выронил подзорную трубу. Сначала он увидел коновязь у берега и целый табун замордованных крылатых лошадей из литературного колхоза. А вслед за этим – крупно, чётко – увидел знакомую физиономию; и ни одну, ни две. Мучительно морщась, пытался припомнить, где видел этих людей.
– Не признал? Ты резкость наведи, – подсказал старик. – Видишь, как сияют уши вот у того… так сияют, аж солнечные зайчики сверкают. Это потому, что он уши только что побрил.
– Ардолионский? Батюшки! И в самом деле! Ардолион, который бреет уши! – Моряк присвистнул от изумления, разглядывая загорелого пузатого дядьку с большими квадратными очками, с яркими, сияющими ушами. – Сейчас его трудно узнать. Бронзовый такой, чертяка, хоть на пьедестал…
И других чертей он тоже распознал, хотя они рядились в пёстрые пляжные пижамы, сомбреро надвигали на глаза. Была здесь и директриса крупного издательства Катрина Кирьянова, перед которой писатели подобострастно шляпы снимали, панамы, сомбреро и даже плавки готовы были снять. Катрина Кирьяновна – с бумажкой, приклеенной к носу, в миниатюрном купальнике, вся была так богато увешана жемчугами и золотом, что если в море бросить бабёнку эту – сразу пойдёт ко дну. Изредка на берегу встречался то один, то другой издательский козёл, с капусты перешедший на бананы и апельсины. Но самое удивительное – тут были черти, которых Иван Простован когда-то встречал в избушке на курьих ножках, внутри который волшебным образом смог поместиться огромный дворец.
– А эти как сюда попали?
– Каждый год они тут, на заслуженном отдыхе, – заворчал Азбуковед Азбуковедыч. – Умудряются как-то. Живут, как в раю.
– Шмакодявки. – Моряк опустил подзорную трубу. – А может, им устроить маленький ад? Хиросиму, так сказать, в миниатюре.
Старик не сразу понял, куда он клонит, и только на другое утро прочитал в газетах свежие новости. В Творческом доме, наперебой писали газеты, произошло нечто необъяснимое. Какой-то полтергейст вчера вселился в Дом творчества. Всех пегасов кто-то разогнал, разбежались в горы. Все чернила выплеснулись в море – у берега теперь купаться невозможно. Наблюдались такие удивительные явления, которые говорят о пришельцах, невидимых вооружённым глазом. Так, например, ни с того, ни с сего стаканы и рюмки стали пешком похаживать по столикам, за которыми восседали именитые люди, рассуждающие о литературе и жизни. Бутылки с дорогим вином стали падать со столов – как пьяные. Мало того! С живых, общепризнанных классиков неожиданно слетели плавки. Бюстгальтер с треском лопнул на одной литературной дамочке и груди об пол бухнулись, как два волейбольных мяча. Внезапный развесёлый вихорь, со свистом разгуливая по номерам, выкинул в окна бессмертную рукопись Ардолионского и что уж совсем непонятно: из дома Творчества на дно морское сами собой укатились многочисленные драгоценности директрисы одного из крупнейших издательств…
Прочитав заметку, Чернолик засмеялся.
– Нельзя быть таким злопамятным! Чего ты разошёлся? Прямо как буря в стакане.
– Да я и сам не знаю, накатило что-то. Не люблю дармоедов.
Ты вот, например, был хоть раз в таком доме? Пузо грел?
– Вопрос, как говорится, летаргический, – сказал Абра-Кадабрыч. – Кто меня пустит? Там же все по путёвкам. А я – непутёвый.
– Ну, вот. А ты говорил, не прокормишься писательским делом. А там, гляди-ка, сколько народу кормится. У них столы трещат – питья, жратья навалом!
– Это так. Спору нет. – Черноликий сердито сощурился, глядя на солнце. – Если хочешь, я тебя определю в этот колхоз. Только ты вспомни коней-лошадей у коновязи. Ты видел у них крылья? Там нету крыльев, милый. Там одни подкрылки. Жеребец двухметрового роста, а крылышки – чуть больше воробьиных. И что? На таком Крылаче звёзды с неба хватать? Да он же вовек не взлетит выше трубы, выше дерева. А дерево это – стоеросовый дуб. Ты хочешь в такой литературный колхоз записаться? Давай. Я тебе устрою протеже. Только чур – без меня. Там Черновиков не признают.
– Так ты же – Белинский. – Парень обнял старика, похлопал по плечу. – Да ладно. Ты чего раздухарился? Я же просто так спросил, из любопытства.
Освобождаясь от объятий, старик хмуро сказал:
