– О! – изумлённо выдохнул. – Я думал керосинка…
– Ну, ты меня расхохотал! – Абра-Кадабрыч был доволен произведённым эффектом. – Керосинка – это проза!
– А это что?
– Поэзия. Перо жар-птицы.
– Внутри?
– Ну, да…
– Ну, ты даёшь!
– Это не я даю – это жар-птица время от времени тут пролетает, роняет перо. А Музарина собирает, чтобы потом…
– Музарина? Она где-то здесь?
– Музочка моя всегда неподалёку. Разве ты ещё не понял?
О чем-то задумаваясь, Граф покрутил головой, разглядывая радужные светотени, играющие на бревенчатых стенах.
– Хорошо тут. Прямо как в этой, в шкатулке волшебной. Чернолик проворно печку затопил.
– Так, ну, что? – спросил, мигая чёрными «кляксами». – Притомился? Эх, ты, молодёжь… То колобок, то ёж… Ну, отдыхай, а мне пора.
– Я не притомился! Я пойду с тобой! Ты меня этими лунными листами заинтриговал! – Волнуясь, Граф начал взад-вперёд фланировать по избушке – половицы поскрипывали, как музыкальные плашки. – Далеко? Идти-то.
– Близко только локоток, который не укусишь. – Старик стал сурово приглядываться к нему. – А ты чего задумал? А ну-ка, признавайся.
– Да так, захотелось попробовать.
«Кошачьи глаза» старика, способные видеть в темноте, вдруг посмотрели, кажется, в самую душу – в ту самую чужую душу, которая потёмки.
– Поди своей царевне что-нибудь собрался нацарапать?
– Что значит, «нацарапать»? – возмутился Граф, розовея щеками. – Зачем так грубо?
– Молчу, молчу. – Старик-Черновик улыбнулся в бороду. – «Любовь, что движет солнца и светила!» Кажется, именно так я подсказал когда-то Дуранте дельи Алигьери. А уж как там он написал, я не знаю.
– Что за Дуранте? А-а! Вспомнил! Данте?
– Он самый. – Старик-Черновик откуда-то из-за печки вдруг вынул книгу. – Делать всё равно пока что нечего. На, почитай комедию. Пройди кругами ада. Божественная вещь, я доложу тебе. Мы, между прочим, её тоже писали на лунных листьях. А как иначе? Хорошая мысль на хреновой бумаге тускнеет.
– Вот я и говорю – пойду с тобой, сам хочу заготовить лунную бумагу, чтобы светлые мысли на ней…
– Нет, дорогой, извини, – решительно сказал Оруженосец. – Дальше я потопаю один. Таковы условия. И ты не спорь. Мне некогда. Тут надо поспевать, пока луна в зените. А то, как пойдёт на ущерб – лунные листы будут ущербные. И всё, что ты на них потом напишешь, тоже будет ущербное. Одно за другое цепляется.
– Мудрёно.
– Да, первые сто лет не просто жить на свете, а потом привыкаешь. И уже не икаешь. – Абра-Кадабрыч усмехнулся. – Отдыхай. Вся твоя работа впереди. Там, за печкой, имеется небольшой тайничок. Там славные книги. Возьми, почитай. Только предметы глазами не двигай, а то все строчки в рукописях снова перепутаешь – ни руками, ни ногами не разобрать.
– Иди, балабол…
– А меня уже нет!
Отойдя от избушки, Старик-Черновик перекрестился, глядя на дремучую, малопроглядную тайгу. Постоял, настраиваясь на дорогу, и отважно двинулся на кривое плечо перевала, посеребрённого светом луны. И чем дальше он двигался, тем сильнее были видны барашки пара, струящегося изо рта. Тут – на верхотуре – с каждым шагом холодало. Местами кедровые и сосновые головы даже прихватило сединою изморози. Впрочем, деревья встречались всё реже, а те, что попадались, были малого росточка, через колено согнутые ветром или жутковато закрученные, уродливо завязанные чуть ли не узлами. Потом завиднелся кустарник – под ногами путался, холодно и сухо потрескивая. А затем уже только одни валуны стали попадаться на глаза – огромные, облизанные ливнями, отполированные ветрами и вьюгами.
Раза два или три – душою почуяв что-то недоброе – старик останавливался. Золотое оружие с плеча снимал – держал наизготовку, хотя и понимал, что стрелять в этих местах нельзя: снежная лавина может сойти.
Глаза его, способные видеть в темноте, различали серый силуэт.
– Бродят бешеные волки по дорогам скрипачей, – бормотал старик, прицеливаясь. – Иди, иди отсюда, покуда я шкуру тебе не попортил.
Грудастый крупный волк за кустами таился, мерцая своим злобным изумрудом. Стоял, разинув рот, – язык до половины вывалился между зубов. Вытянув умную морду, волк принюхивался к Черновику, пропахшему чернилами. Какое-то время чуткий зверь неслышно двигался по следу старика, но потом почему-то потерял интерес, когда обнаружил в траве и обнюхал разжеванную стирательную резинку. (Абра-Кадабрыч выплюнул). Затем росомаха за стариком увязалась, но тоже отстала вскоре. Замечая всё это в прохладном волокнистом тумане, окружающем окрестность, Абра-Кадабрыч повеселел.
– Вот такой вот кляксус! – Он распрямился, ощущая себя в полной безопасности. – Я вам, ребята, не по зубам. А почему? А потому что я не первые сто лет живу на свете. Забронзовел, можно сказать. На пьедестал пора, да всё дела какие-то, делишки…
