Злейшие пороки полностью

Он бережно укладывает тело Отты на диван. С тех пор как она вышла из комы, в ее облике появился непривычный блеск, но лишь теперь Антон понял, кого этот блеск ему напоминает – короля Каса на телеэкранах. Трансляции, для которых его лицо приукрашивали, делали безупречным. Отту он видит не на экране, но ее кожа тем не менее лоснится. Она похожа на куклу, которую хранят на полке, завернутой в пластик и недосягаемой для стихий и оседающей пыли. Проведенное в коме время сделало ее неприспособленной к реальности и принадлежащей к другой эпохе.

– Антон! – напоминает о себе Отта. – Что такое?

– Ты, должно быть, спятила, – вырывается у него. – Перескок в Вэйсаньна – это же то, из-за чего ты влипла с самого начала.

– В то время ничего такого я не делала, – заявляет Отта.

Она отодвигает в сторону штору, напевая что-то себе под нос. Наступает ночь, поэтому Сань-Эр разгорается ярче. В окно проникает золотисто-желтый свет фонарей, установленных наверху колизея. Отта ведет себя совсем не так, как полагается только что исцелившейся пациентке, вопреки всем прогнозам ставшей чудом медицины.

– Вообще не надо было… – Антон осекается. Идет на попятный. – По сути дела, у тебя и не должно было получиться. Отта, какого хрена?

– А я думала, у тебя более широкие взгляды. – Она стреляет глазами в угол комнаты, и он понимает, что она следит за камерой. Отта манит его, Антон подходит ближе, так что теперь камера его не видит. Это вполне разумно.

– Широкие взгляды? – повторяет он. – Это же…

Немыслимо. Невообразимо. В точности как его прыжок с арены после финального поединка. В точности как то, что сделал он, пережив собственную смерть и воспользовавшись ци чужого сосуда, чтобы вселиться в Августа.

– Что? – спрашивает Отта.

Он подходит к ней почти вплотную, и она кладет руки ему на грудь. Ладони мозолистые, руки натренированной стражницы. Той, что, должно быть, всю жизнь провела в уверенности, что принадлежит к немногим избранным королевства, в кого никто и никогда не сумеет вселиться. Вэйсаньна – единственный род, потомки которого рождаются как будто уже сдвоенными, хотя ци у них на самом деле только одна. Вселение в них – уму непостижимая задача, как и перескок в того, кто уже сдвоен. Как вела бы себя Сэйци Вэйсаньна, если бы знала, что и в нее можно перескочить, и ее можно использовать как обычного талиньского простолюдина? Каким стало бы королевство, узнав, что этот знак отличия уже стерт?

– Знаешь, – осторожно произносит Антон, – я уже начинаю задумываться о предостережениях, что на самом деле ты самозванка.

Отта фыркает:

– Ты ведь уже знаешь, что это не так.

– Невосприимчивость Вэйсаньна к вселению – основополагающий принцип нашей способности совершать перескоки.

– Как и вспышка, несколько метров предельного расстояния и наличие цели перед глазами. – Ладони Отты скользят по его груди к шее. – Я смотрела видео с Цзюэдоу. Я видела, что ты сделал.

– Я не хотел, – говорит Антон. И сам слышит, что оправдывается, хотя Отта обращается к нему с оттенком насмешки. Ей незачем прямо предъявлять обвинения. Она и без того знает изрядную долю правды. – Когда ты поняла?

Она берет его за подбородок. Заставляет повернуть голову, подставляет его лицо электрическому свету, проникающему в комнату.

– Я умею различать оттенки, Антон.

– Ни у кого другого не получилось.

– Я прекрасно знаю тебя. И я, скажем так, особенно чувствительна к переменам.

Отта не отпускает его подбородок, но ее прикосновение меняется. Пальцы как ни в чем не бывало порхают по его щекам. Он не смеет отстраниться, как никогда не смел сказать Отте, что не согласен с ней.

– И потом, – продолжает она, – ты расспрашивал о своей семье, чем подтвердил мои подозрения. Что все это значит?

«Голубиный хвост». Существование которого при короле Каса Совету было запрещено признавать.

Когда Антон только вселился в тело Августа, у него случались вспышки многослойных воспоминаний, мысли, не совсем принадлежащие ему. Раньше он никогда не испытывал такого краткого слияния, никогда после перескока не ощущал волну страха, с которым не мог справиться. Ему не следовало удивляться тому, что ци Августа вступила в борьбу. И хотя победил Антон, просачивающиеся сквозь него струйки Августа оказались сильнодействующими. Он не сомневается, что видел голубя, оттиснутого на печати. Но не знает, достаточно ли этого, чтобы указать на виновника.

– Ты знала, что Каса убил всех моих родных?

Отта застывает. Впервые за все время с тех пор, как она очнулась, а может, и впервые в своей жизни она выглядит неподдельно встревоженной. У нее приоткрываются губы. Глаза становятся огромными.

– О-о, – тянет она. – О, мне так жаль, Антон.

– А вот Август об этом точно не жалел. – Горечь у него на языке имеет тошнотворный привкус. – Он знал.

– Если мы покараем Августа за все тайны, о которых он знал и молчал, он будет обречен на вечные муки.