Отчаяние в глазах главаря я воспринимаю как подтверждение своих догадок, но происходит нечто неожиданное. Главарь изо всех сил дергается, его лицо искривляет улыбка, больше похожая на оскал, и он закатывает глаза. Ноги в коленях подламываются, главарь безвольно повисает.
Фыркнув, Шаоян разжимает пальцы и позволяет главарю упасть. Сеть почему-то исчезает, и не только с него. Второго из нападавших Шаоян тоже зачем-то освобождает, а затем присаживается над главарем на корточки, но не пытается привести в чувство, лишь заглядывает под веко.
— Какие у вас интересные враги, госпожа.
— Что ты имеешь в виду?
— Нужно быть кем-то особенным, чтобы в твоем арсенале оказалась печать верности. Так вы дочь министра, госпожа? Польщен. — Он складывает перед собой руки и кланяется, но я считываю издевку и не ошибаюсь. — Позвольте спросить, юная госпожа Тан: ваш отец знает, что вы балуетесь вызовом демонов?
А?
Я сболтнула лишнее? С одной стороны, да, а с другой… Шаоян бы все равно узнал, кто я. Принадлежность к роду Тан не то, что можно скрыть. Собственно, что ему дает это знание? Пожалуй, ничего. По крайней мере сейчас.
Думать стоит о другом — откуда демон вообще в курсе текущего политического расклада?
— Они оба мертвы?
— Те четверо, уверен, тоже. Впервые с таким сталкиваюсь.
— Эм? Шаоян, тогда с чего ты решил, что те четверо тоже мертвы?
— Впервые я сталкиваюсь на практике, — лениво поясняет он, — а в теории я знаком с самыми разными вариациями печати верности. Видите ли, госпожа, уничтожать весь отряд за предательство одного весьма расточительно. Обычно печать ставится каждому бойцу.
— Он не предавал.
— Он подумал, что вы каким-то образом его читаете, и печать сработала.
В глубине души я рада, что мне не придется брать на себя ответственность за решение чужой судьбы. И то, что дядя ничего не узнал, тоже радует. Только на душе погано.
Я устало опускаюсь на сундук и понимаю, что выдала демону свою слабость. Это… плохо.
Зато выспалась.
Из-за колодца высовывается призрак старика. Демону хватает одного взгляда, чтобы призрак юркнул обратно в укрытие и затих. Интересно, о какой справедливости он просил? Придется разбираться, но чуть позже. А сейчас что делать? В голове не укладывается, что у меня на дворе два… тела.
— Больше незваных гостей нет, Шаоян?
— Пока нет. А вот званые, полагаю, скоро будут.
Он имеет в виду дядю? Да, получив вместо живых пленников четыре проблемы, дядя, вероятно, придет сам. Даже не ради меня, я иллюзий не питаю, его должна беспокоить безопасность его собственного поместья.
И дядя появляется даже быстрее, чем я ожидаю.
Рассвет только-только занимается, еще темно, и я замечаю отсветы со стороны чайной. Вереница огней приближается, и я приказываю Шаояну вытащить тела на передний двор. У меня нет ни малейшего желания пускать дядю к сундукам.
Шаоян задерживается у входа и замирает рядом с проломом с видом образцового слуги. Я уже не удивляюсь тому, насколько он хорошо ориентируется в правилах больших поместий. Обычно гостя встречает слуга и в зависимости от статуса гостя либо оставляет его ожидать снаружи, пока из поместья не дадут указаний, как поступить, либо приглашает в передний павильон. Дядю должен встретить слуга… которого у меня нет. Шаоян предлагает на место привратника себя. Ага, дядя будет счастлив обнаружить демона.
— Я не хочу, чтобы о тебе знали, Шаоян, — напоминаю я.
— Конечно, госпожа. Как вам будет угодно.
Черная ночь уже посерела, но вокруг Шаояна сгущаются тени, и его фигура растворяется во мгле. Я уверена, что он стоит на прежнем месте, не сдвинувшись ни на шаг, но в то же время я, как ни стараюсь, не могу его заметить.
Между тем вереница приближается.
Может, нанять пару крестьянок? Ага, необученных. Дядя обязательно использует их неизбежные ошибки против меня, а страдать им. Нет, нанимать крестьянок нет никакого смысла. Окажись в здешней глуши торговец слугами… Тоже никакого смысла взваливать на себя ответственность за чужие жизни.
По мере приближения вереница распадается на фонари, покачивающиеся на длинных шестах. Слуги идут, а дядя… Я его не вижу, но предполагаю, что в паланкине именно он, больше некому.
— Прибыли, господин. — Слуги опускают паланкин и поднимают полог.
— Хорошо-хорошо. — Дядя выбирается наружу, оглядывается и тут же устремляется ко мне с нарочито встревоженным видом. — Юйлин! Что с тобой случилось, племянница?
Ах да, у нас снова зрители. Гораздо меньше, чем днем, но все же зрители. И дядя прекрасно отыгрывает роль старшего родственника.
— Дядя, со мной все прекрасно! О чем вы? Я только вчера купила себе поместье и еще не успела навести здесь порядок. Пожалуйста, не обижайтесь. Добро пожаловать, проходите скорее.
Я болтаю и не даю дяде и слова вставить — не хочу спектаклей на публику. Дядя принимает мои правила игры и, заложив руки за спину, входит.
Выражение его лица слегка меняется — гаснет градус доброжелательности. Но враждебности дядя не показывает, скорее, он изображает умудренного жизнью человека, готового быть снисходительным к капризам глупой родственницы, у которой играет юность.