Как и судья, прокурор значился в звании подполковника. Он сурово глянул на меня, прежде чем начать:
— О вашей службе в Британии известно, — кивнул он. — Но тут есть одна проблемка. Назначение туда — кто выдал?
— Наш тогдашний государь, император Российской империи, Романов Игорь Андреевич, — отчеканила я.
— Прекрасно. Но как так вышло, что вы здесь, в России?
Вопрос с подвохом — ясно как день. Не ответить нельзя. Равносильно признанию вины. Но я придумала, как выкрутиться:
— Её величество Александрина отпустила меня.
Прокурор усмехнулся.
— Вот так прям взяла и отпустила? Верно дела в войне на поправку пошли, и надобность в подкреплении отпала?
«Вопрос неточный, почти риторический», — решила я и стиснула зубы.
— Так почему отпустила? — настойчиво повторил прокурор.
Что ж. Теперь точно не риторический. Пришлось отвечать:
— Император Святослав попросил её.
— Император Святослав? — Прокурор картинно обернулся к судье. — Ваша честь, обратите внимание на эти слова. Она назвала Святослава императором.
Судья угрюмо кивнул.
Мне оставалось только судорожно сглотнуть. Как все-таки ловко этот подполковник загнал меня в ловушку. Я уже весьма четко представляла, какой линии тот будет придерживаться, чтобы окончательно утопить меня.
Я посмотрела на Володю. Лицо его казалось обеспокоенным. Он явно тоже понял — дело плохо.
— Правильно ли я понимаю, — продолжал прокурор. — Вы считаете Святослава Игоревича своим императором?
— Именно так! — злобно проскрежетала я, решив, что лучше каторга или плаха, чем предательство и бесчестье.
— Но в Санкт-Петербурге, после смерти императора Игоря, Романовы более не властны. За царским столом сидит граф Громов Арсений Александрович.
«Вот уж правда?» — рассердилась я. — «Не за горами возвращение к боярству».
— Что молчите? — рявкнул прокурор.
Захотелось рявкнуть в ответ. Сказать, что его сиятельство Арсений явно ступил на опасную стезю, которая неминуемо приведет его к виселице. И что лучше бы ему одуматься, покаяться и пасть на колени перед Святославом. А вину свою искупить в бою с демонами.
Но что толку от пафосных слов? Пришлось изъясняться проще:
— Я на службе у государя Святослава.
— Но приписаны к Петербургскому гарнизону.
— То было до… — Я чуть не сказала «до мятежа», в то время как рассчитывала на переговоры с Громовым. — То было до смерти Игоря Андреевича.
Мы долго спорили. Позиция обвинителя была ясна. Коли я приписана к Петербургу, то и покинуть место командировки могла по приказу или просьбе того, кто правит им. И явиться следовало в гарнизон, чтобы встать на учет, занять место в строю и получить новое назначение.
Это был один из самых странных и глупых судов в моей жизни. Основное действо заключалось в нашей с прокурором перепалке. Цирк-шапито — иначе не сказать.
Но присяжные заседатели, включая моего кузена, наблюдали за нами с серьезным видом, будто зрелище это не казалось им чем-то сюрреалистичным.
Как только прения закончились, они всем составом удалились в соседнюю комнату. А как вернулись, один за другим высказали свой вердикт.
— Виновна! — выкрикнул старикашка с огромными очками и тросточкой. Он рявкнул так громко, словно сам едва мог слышать что-либо.
— Виновна, — угрюмо согласился другой. Этот напротив был молодым, в звании ефрейтора. Я почти не сомневалась, что он даже не дворянского сословия.
Забери демоны тех, кто решил, что крестьяне и низшие военные чины имеют право становиться присяжными!
Ещё трое сочли, что я повинна в измене государству. Последнее слово оставалось за Володей. Но после пяти «виновен» оно было неважным. Пять против одного меня не спасут.
— Виновна!
Слова брата заставили вздрогнуть. Я уставилась на него неверящими глазами. Встречный взгляд был полон печали и сожаления.
«Это всё равно не сыграло бы роли», — напомнила я себе. — «Так зачем ему подставлять себя? Зачем вступаться за изменницу?».
* * *
Меня вновь отвели в здание тюрьмы. Я шла угрюмая, задумчивая. Хотелось плакать. Не потому что вместо тюрьмы или ссылки меня сразу приговорили к казни. Напротив, в военное время столь суровое наказание — дело привычное.
Но грустно было уходить, когда мир в столь подвешенном состоянии. Когда Россия вот-вот окончательно рассыплется, демоны прорвутся, а Фёдор так и останется в хвори, которой и названия-то ещё не придумано.
За размышлениями я не заметила, что мы прошли мимо камеры, где мне довелось просидеть весь прошлый день и ночь. Как опомнилась, обратилась к конвоирам:
— Кажется мы проскочили.
Те не ответили и толкнули меня дальше вдоль коридора. Когда мы остановились, передо мной стояла длинная решетчатая камера. За почерневшими стальными прутьями на меня глазели ужасные злые лица: перекошенные, беззубые, ехидно ухмыляющиеся.
— Вы серьезно? — выпалила я, ошарашенная видом зеков.
— Это камера смертников, — буркнул один из конвоиров.
Я продолжала глазеть на заключенных. «Они смертники? То есть терять им уже нечего?».
— Вы с ума сошли! Это же мужская камера!
— Эй! А ну брысь от решетки! — гаркнул конвоир сидельцам, открывая замок на калитке. Затем вновь переключился на меня. — Так велено.