Но от Финигаса невозможно отбрыкаться, особенно если ему что-то нужно. Он будет терзать свою жертву, точно боевой пес, пока не добьется своего.
– Чего тебе надобно, отец? – прорычал Мэй, окончательно пробуждаясь.
Он быстро сполоснул лицо холодной водой, чтобы взбодриться, но лишь размазал грязь по щекам. «Ну и ладно, в лагере все равно не перед кем особо красоваться», – решил Мэй и кое-как собрал перепутанные, слипшиеся от пота волосы в хвост, чтоб в глаза не лезли.
Финигас небрежно бросил на край стола свой широкий плащ, подбитый рысьим мехом, и по-хозяйски расположился в Мэевом кресле. Он прекрасно знал, что сына раздражает такая манера обращения: словно с маленьким мальчиком, у которого нет смысла испрашивать согласия ни в каком деле, ибо нос не дорос. Знал и делал назло.
– Что-то твой Альмар не торопится к нам на подмогу, – сказал отец и протянул руки к огню. – Видимо, надеется, что пока суд да дело, дэй’ном избавят его еще от одного Джэрэт’лига.
– Ты это сам придумал или тебе Идор нашептал?
Мэй устал спорить и доказывать невиновность Альмара в гибели Моргена. Он сам тяжело переживал смерть младшего из братьев, но не понимал неистового желания отца найти другого виновника, кроме дэй’ном. Если бы Мэй в тот злополучный день не сражался под стенами Эмасса, то, по всей видимости, отец бы возложил всю вину на первенца.
– Альмар никогда не был честен с нами. Он хочет извести всю нашу семью под корень, – упрямо твердил Финигас. – Я ему Моргена никогда не прощу.
И не простит. Кто бы сомневался.
– Мы должны раз и навсегда покончить с предательством Гваэхардов, – продолжал настаивать князь. – Эти выскочки как кость в горле у всего Тир-Луниэна вот уже двести лет. Я устал терпеть его заносчивость и обман.
– Отец! – взорвался Мэй, швыряя на пол чашку с водой. – Я не обязан слушать твои безумные речи.
– Ты обязан и будешь!
Они уже много лет разговаривали исключительно криком. Иногда слугам приходилось разнимать их в драке, вернее, оттаскивать Финигаса, норовившего кулаком учить сына уму-разуму. Такова была странная любовь могущественного униэнского князя – сурового отца. А в том, что это именно любовь – они оба не сомневались.
– Ты по-прежнему мой сын и связан клятвой верности! Так что ты будешь слушать меня, даже если я буду нести пьяный бред, – отчеканил Финигас, глядя Мэю прямо в глаза. – И ты будешь делать то, что я прикажу.
Но тот, против обыкновения, не стал отводить взор.
– И что же ты хочешь мне приказать, отец? – спросил Рыжий, наклонившись к отцу так, чтобы находиться лицом к лицу.
Пусть смотрит в свое отражение, пусть узнает свой собственный упрямый взгляд, пусть учится признавать чужую правоту.
– Мы должны запереть Альмара в Барсовом ущелье, не дать ему пройти к Мор-Хъерике и отобрать нашу победу, как он привык делать, – сказал спокойно Финигас.
Чтобы никто не смог их подслушать, князь говорил на дамсине – редком наречье восходных ангай, специально разученном для подобных случаев.
– В Барсовом ущелье негде спрятаться от стрел дэй’ном. Они разорвут королевскую дружину в клочья.
– Это не наша печаль.
– Но очень напоминает предательство, которое ты так люто ненавидишь в других, – прорычал Рыжий, скалясь по-волчьи.
Его трясло от гнева и разочарования. Лойс раздери, Альмар был Мэю другом. Другом! Сколько раз Рыжий приходил на выручку, сколько раз Альмар насмерть загонял своего коня, чтобы поспеть на помощь Мэйтианну.
– Он оставил Моргена умирать на Лебяжьем перевале. Бросил на растерзание грязным скотам. На забаву живодерам Верховного Вигила! – Финигас кричал, не помня себя, брызгая слюной, давясь своим горем. – Моего Моргена больше нет! Его убили! Убили из-за того, что нашему Верховному Королю было лень оторвать тощую задницу от кресла!
Рыжий с трудом опознал брата в груде окровавленной плоти, ему становилось дурно от одной мысли о том, что с Моргеном сотворили дэй’ном. Он помнил, как взахлеб рыдал над трупом, прикрывая ладонью зияющие раны вырванных глазниц. Несколько дней выпали из памяти Мэя навсегда, и только из сторонних разговоров он узнал, что вместе со своим отрядом вырезал несколько поселений дэй’ном, не щадя никого – ни младенца в колыбели, ни древней старухи. Разум Рыжего поглотило безумие мести.
Но беспощадному убийце необязательно становиться еще и предателем.
– Решай, сын, прямо сейчас решай. Ты со мной? – совершенно спокойно спросил вдруг Финигас.
– Нет, – сказал Мэй. – Я – против! Никогда!
– Отступник!
Стража снаружи подумала, что кто-то из спорщиков хватил мечом по столешнице. По идее следующий удар должен был раскроить чей-то череп. И этот меч держал в руке Мэйтианн’илли. Крылатый, словно сам по себе, скользнул в руку Рыжему, когда отец одним ударом смел со стола все, что там было: письменные принадлежности, карты и донесения. Воины замерли у входа, не зная, что предпринять.
– Ты мне не сын более! Нет у меня сына! Отступник!
– Ты спишь с открытыми глазами, мой лорд, – сочувственно сказал Дайнар, когда от легчайшего прикосновения к плечу Мэй всем телом вздрогнул и едва не выпал из седла.
