Короче говоря, наше стандартное удостоверение всегда принимает такой вид, что любой абориген, едва его увидит, признает особые полномочия владельца. Кроме высших иерархов, разумеется. Эсэсэска, как мы его называем между собой, в точности копирует необходимый в данном конкретном случае документ. Как этого добились наши маготехнари – мне неведомо. Можно, конечно, спросить у них самих, да, боюсь, не скажут. Кроме того, этот документик невозможно найти ни при каком обыске, он как бы растворяется во владельце. Вот вам еще одно неброское чудо маготехники.
Так вот. Достаю я свою эсэсэску и гордо демонстрирую браткам. Точнее – Гинче.
Тот только глянул, так сразу и охрип.
– Что же ты, братан-богун, сразу-то не сказал? Мордобой затеял и все такое? Мы что, по-твоему, без понятия? Отморозки какие?
– Потолковать надо было без свидетелей, – объясняю я. – А на рынке вон сколько народа, сам понимаешь, на рынке мне свою ксиву светить не с руки.
– Понял, – говорит. – Ну давай спрашивай.
– А может, – говорю, – хватит тут торчать, как цветочкам на могиле человечества? Кто я такой, вы теперь знаете, а о прочем можно и в более приятном месте перетереть. Меня, кстати, Костяном зовут.
Вот и познакомились по-человечески.
– Есть такое место, – прогудел Гонза. – И совсем недалеко. Так, кстати, и похавать можно, а то ты, командир, все наши запасы сожрал, пока мы в отрубе валялись.
Погрузились мы в тачку и поехали в более приятное место. Нет, честное слово, ехать в салоне все-таки лучше, чем в багажнике. Если бы, конечно, не музыка.
В общем, приехали мы в такое место – это оказалась маленькая придорожная харчевня с трогательным названием «Мама, улыбнись». При чем тут мама, конечно, было непонятно, но название мне понравилось, уютом от него тянуло домашним и теплом. И кормят здесь, наверное, неплохо, и посторонних – ни души.
Когда из теплых глубин харчевни выломалась – по-другому и не скажешь – тощая пожилая женщина с таким мрачным лицом, что, глядя на него, хотелось выйти и долго плакать, прижавшись лбом к придорожному столбу, я понял, почему заведение так называется – «Мама, улыбнись».
Неулыбчивая мама мрачно кивнула Гинче и Гонзику, неодобрительно оглядела меня с ног до головы, дескать, «ходють здесь всякие…», и, не спрашивая, чего мы хотим, проскрежетала на кухню.
– Не боись, – подмигнул мне Гинча, а может, Гонзик, – не боись, все будет путём.
И все действительно было путём.
Ах, какая было соляночка, какой шашлычок, какая стерлядка! И салатики на виноградных листьях, и еще что-то непонятное, но невероятно вкусное, вот это да, вот это, я понимаю, «Мама, улыбнись»!
Когда хозяйка, недовольно гремя посудой и ворча, прибрала со стола, я, борясь с сытой дрёмой, сказал:
– Ну вот… теперь о деле. Расскажите-ка мне, что у вас тут происходит.
– В смысле, с Кабаном? – спросил Гинча. – С ним уже все произошло. Завалили Кабана. Или вообще?
– И с Кабаном, и вообще. Когда мне надоест слушать, я скажу, – пообещал я.
– С Кабаном тут такое дело, – начал Гинча, – в общем… обидели мы старика, но и заплатили, конечно. Бабла кучу оставили, телевизор, опять же… А все дело в чем? Кабан вообще, как женился, какой-то весь из себя дурной стал. Отмороженный местами. То нормальный братан, справедливый, как и полагается смотрящему, а то ведет себя – сявка сявкой… Хотя мы, конечно, помалкивали в тряпочку. Не потому что боялись его, а из уважения, и потом нам его жалко было. Напьется, бывало, в сауне и давай разоряться. Дескать, будущего у меня уже почти не осталось, схороните меня во чистом поле, под ракитою, вместе с волыной моей верною, да не в гробу, а в джипяре моем схороните, только жену со мной не кладите, а покладите злое железо, все, что найдете, а поверху камнем серебряным придавите да бетоном залейте… И к вдове моей, злыдне любимой и единственной, никого не пускайте, она переможется и станет наконец человеком… В общем, на такую вот лирику его пробивало, причем все чаще и чаще. Нам аж жутко от его разговоров становилось, хоть и понимали, что по-пьяни болтает, а все равно – жутко. А потом дурить начинал ни с того ни с сего. То словно бешеный становился, то в тоску впадет. Идеи у него всякие дурацкие возникали, и он требовал, чтобы непременно все было сейчас и здесь. Измучил всю братву, мы уж с ним и выпивать отказывались – все равно заставлял.
Гинча моргнул и отхлебнул чайку.
– Ну? – подбодрил я его.
– Ну и схоронили. Однако гроб мы все-таки заказали, большой такой гроб, красивый, на гараж похож, только весь полированный, в общем, чтобы джип туда поместился. И волыну положили, и серебром заложили, и бетоном залили, все как просил. Только вот про злое железо никто ничего не понял. Что за злое железо, о чем он нам талдычил? Железо ведь оно само по себе не злое и не доброе, это человек бывает злым или добрым, а железо – нет. Но мы ему на всякий случай в могилу два грузовика стальных «браслетов» свалили, думали, может, это оно и есть, куда уж злее.
– А что там насчет жены? – спросил я.
