Смеркалось. Проклятая стенка не желала сдаваться, брызгала в глаза злой колючей крошкой, била по лому в ответ на Митькины тычки, и каждый ее удар отдавался во всем тщедушном мозгляковом теле, в фалангах занемевших пальцев, в мосластых, распухших от сырости запястьях, в позвоночнике, коленях и ступнях. Вдобавок ко всему из стенки вылезла корявая арматурина, которую Митька теперь пытался выворотить с помощью острого конца лома. Скоро придет хозяин, а работа не сделана, старайся, мозгляк, старайся, может быть, стена наконец смилуется над тобой, лопнет проклятая проволока-арматура, вылетит кусок бетона с другой стороны и лом провалится в желанную пустоту. А дальше будет легче, дальше всего-то и дела, обламывать края, расширяя дыру до жирной черной линии разметочного фломастера. И на сегодня все.
Но стенка попалась на редкость упорная. Когда хозяин появился в неряшливом дверном проеме, Митьке только-только удалось справиться с арматуриной, и теперь он отдыхал, присев на груду холодных бетонных обломков.
– Отдыхаем? – зло спросил хозяин. – Правильно, работа не болт, весь день простоит, ничего ей не сделается. А правило такое знаешь, что кто не работает, тот и не ест? И не пьет, значит. И еще: как потопаешь, так и полопаешь?
Митька тяжело поднялся, взялся за ненавистный лом и обреченно шагнул к треклятой стенке. Жрать хотелось аж до звона в кишках. И выпить. Выпить, свернуться клубочком на старом матрасе у пышущего жаром электрического козла, и уснуть. И во сне видеть текучую, медленно разливающуюся по пойме реку.
– Завтра доделаешь, все равно уже ни хера не видно, – милостиво разрешил хозяин и не торопясь, вразвалочку направился к выходу, где в окончательно залившей город темноте скаредно светили желтые автомобильные подфарники. – Мне ужинать пора, горяченьким, так что некогда ждать, пока ты тут закончишь. И учти, завтра…
– Хозяин, – робко подал голос Митька. – Хозяин, может быть, вы отдадите мне мою пайку? Честное слово, завтра встану пораньше и отработаю. И за сегодня, и за завтра. Я все сделаю! Хозяин!
Но громоздкий силуэт, окутанный омерзительным желтым ореолом, уходил-катился, не слушая, и вместе с ним уходила надежда на сытый вечер, на глоток водки, который смоет мозглую дрянь с дрожащего Митькиного сознания, на сон о текучей воде…
И где-то глубоко внутри Митьки-мозгляка что-то лопнуло, и он, трусливо выждав, когда сыто чавкнет закрываемая автомобильная дверь и заурчит мотор, прошептал-таки:
– В задницу бы тебе этот лом, гнида пузатая!
И только ахнул, когда прямая железная змея рванулась к разворачивавшемуся автомобилю хозяина и ударила.
Раздался крик, перешедший в хрип, двигатель закашлялся, взревел и умолк. Что-то тихо хлюпало внутри автомобиля, а потом все стихло.
Митька осторожно выбрался из здания и подошел посмотреть. Из пробитого бензобака со слабым бульканьем вытекала пахучая струйка, в железных потрохах машины что-то тихонько и уже нестрашно потрескивало. Митька не обратил внимания на бензин – не водка же, – взялся за дверную ручку скрюченными пальцами и потянул. Дверь легко открылась. Хозяин, освещенный слабым зеленым светом приборной панели, был похож на чудовищного жука с выкаченными глазами, во рту у него что-то неприятно блестело, струйки крови медленно стекали с замаранной дубленки на кремовую кожу сиденья. Митька на ощупь нашарил на заднем сиденье полиэтиленовый пакет со своей пайкой, осторожно, стараясь не задеть холодное тело лома-убийцы, вытащил пакет из машины, аккуратно и тихо закрыл дверь и отправился в свой закуток.
Когда автомобиль загорелся и рванул бензобак, он отвернулся от созерцания раскаленного нихрома и боязливо выглянул в оконный проем. Потом вернулся за бутылкой и долго сидел на куче мусора, глядя на пляшущее по черному кузову пламя, время от времени делая глоток и бессмысленно повторяя, когда вспыхивало особенно ярко:
– Ух ты! Ну, хозяин, ты даешь!
Потом Митька-мозгляк отправился спать.
Ему снилась речка, текучая вода, разлив, полузатопленные деревья и белые выползки на влажных, плотных после ночного дождя песчаных тропинках.
