– К Агусию, – степенно ответил Левон. – Железо-то вон как разгулялось, надо бы упокоить. А то в России скоро и вовсе никого не останется. А у тебя здесь что-то совсем тихо, жители-то где? Живые есть?
– Агусий говорил о тебе и твоих спутниках. – Богун Тихон внимательно оглядел нас, задержал взгляд на мне и покачал головой. – Предупреждал, что вы придете, просил принять. Ты, что ли, Авдей-дорожник будешь? Ну, здравствуй, Авдей! Какой-то ты дохлый, неужто справишься, сам-то как думаешь?
Я поздоровался. Рука у Тихона оказалась сухая и твердая, с четкими мозольками, сильная рука, мужская.
– Не знаю, – откровенно признался я. – С чем справляться-то?
– С напастью, конечно, – ответствовал богун тенорком, – с чем же еще? Не видишь, какая у нас тут напасть да беда? Вот с ней и справляться будешь. Справишься?
– Не знаю, – повторил я. – Попробую.
– Пробуй, – милостиво разрешил Тихон. – Может, что и получится, ежели бэк-вокал не подведет, обочницы твои, Агусий наставит, да народ поможет.
И качнул головой в сторону Люты с Гизелой, Гонзика и роющегося в милицейской сумке старшего сержанта Голядкина.
Интересная, однако, лексика у деревенского богуна! Бэк-вокал! И что это еще за «обочницы» такие?
Я было хотел спросить Тихона, что он имел в виду, когда назвал наших женщин «обочницами», звучало как-то двусмысленно, но старый зарайский богун мне помешал.
– Жители-то где? – снова спросил Левон. – А то кое-кто уж засомневался, стоит ли идти, спасать, говорит некого, так нечего и ноги зря бить, ляжем тут на бережке, да и помрем спокойно.
– Жители? – переспросил Тихон, внимательно рассматривая Константина. – Жители, как положено, на кладбище, я их всех по могилам распределил. Кого туда, кого сюда. А сам вот вышел еды какой по домам поискать, да вас с кручи увидел.
– Схоронил, значит, – глухо констатировал герой Костя. – Ну ладно, хоть схоронил по-людски. В других местах покойники так на улице и лежат.
– Почему это схоронил? – удивился Тихон. – Кое-кого, конечно, побило, а остальные живы-живехоньки. На деревенском кладбище обустраиваются, ждут, когда это безобразие закончится, тогда и по домам вернутся. Не дело это, человеку долго на кладбище жить, не упыри же мы какие, право слово! Вчера всебогун приходил, вот он и посоветовал. Спрячьтесь, говорит, под могильной землей, сквозь нее неупокоенное железо не видит, слепит она его и смиряет. Вот я и увел всех на кладбище, все по могилам сидят, спасаются. Хотя некоторые ушли в поле, тоже помогает. У нас ведь на Руси что ни поле, то кладбище, столько здесь кровушки пролито.
– Так, значит, Агусий вас вчера предупредил? А почему до Зарайска не дошел, не сказывал? – обиженно спросил Левон.
– Как же, сказывал, просил гонца в Зарайск послать. Сильно торопился Агусий. Ему к завтрему у Божьего Камня быть надо, работу доделывать. А в Зарайск я еще с утра весточку послал. Сотовая связь у нас не работает, да и обычная тоже через раз. Вот я и послал к вам парня на мотоцикле. А что, неужели не поспел?
– Может, и поспел, – угрюмо сказал Левон. – Только все одно поздно поспел. На нас сам Кистеперый осерчал, по нам первым и ударило. Весь город своим кистенем располосовал, а железо уж потом за нас взялось, когда мы ушли, так что самого страшного и не застали. А еще чего всебогун сказал?
– Сказал, что ждать вас будет на третью ночь у Божьего Камня, – повторил Тихон. – Так что вы поторапливайтесь, ребятки, времени у вас всего ничего, а до Камня еще идти да идти. Уж как успеете вы или нет – не знаю, но Агусий говорил, что с дорожником можете успеть.
– Прыток, однако, этот ваш Агусий, – неодобрительно поморщился Гонза. – То он здесь, а глянешь – уже там. Джип у него, что ли, заговоренный?
– Пешком он ходит, – сурово пояснил Левон. – Просто у него свои дороги. Для нас они закрыты, не сподобились, значит.
Старший сержант Голядкин между тем извлек из сумки потертую карту-двухверстку и старательно водил по ней грязным пальцем с обгрызенным ногтем.
– А скажи, дядя, как ваша деревня называется? – вежливо обратился он к местному богуну.
– Подорожники, – ответил тот. – Так и называется, Подорожники. И правит нами Иван Подорожник, хороший бог, человечный. А мы, стало быть, все как есть его дети.
– И где этот самый Божий Камень? – продолжал свои расспросы бывший мент.
– Да вчера был в устье Мологши, там, где она в Волзу впадает.
Тихон ткнул в карту пальцем, и трудолюбивый Голядкин тут же отметил указанное место жирным косым крестиком.
– Только Божий Камень не каждому открывается, – заметил богун. – Так что зря ты бумагу мучаешь, так просто к нему не добраться.
– Да что я, не понимаю, что ли? – шмыгнул носом Голядкин, бережно укладывая карту в дерматиновую милицейскую планшетку. – Только с картой как-то надежнее. Никуда он не денется, этот камень, раз нас там ждут, значит, отыщем.
– Ну, если веришь, значит, так оно и будет, – ответил Тихон. – Вот что, господа хорошие, Агусий велел вас на ночь приютить, так что пойдем со мной, у меня все готово – и помыться, и поесть, и потолковать.
