В апреле земля преет, говорят в народе, и апрель принял нас в себя, в свои теплые, животворящие чертоги, открытые веселому весеннему небу, днем щедро расшитому бубенчиками певчих птах, а ночью – звезд. Сережки на прибрежных ивах, маленькие пушистые полузвери-полуцветы, уже покрылись желтой пыльцой, из почек вылупились тонкие, игрушечные листики, чистенькие, не тронутые еще пылью или жарой, горькие на вкус, как воспоминания о молодости. Для всего сущего наступало время юной, смеющейся нежными зелеными губами жизни, такой чудесной и такой неосторожной в своей детской щедрости. Время весны. Начинался разлив. В неторопливом движении воды было что-то исконно русское и незлое. Река текла на юго-запад, туда, где снег уже давно растаял, и вода подпирала снизу, течение почти замерло, покрытое водой пространство раздалась вширь, медленно подтапливая уже покрытые тонкой травой пологие берега. Проворные мыши с писком выбегали из своих зимних нор и со всех лапок драпали от начавшегося наводнения. На злое железо им было совершенно наплевать. В детстве мы с пацанами в пойме реки частенько ловили полевых мышей, спасающихся от разлива. Я делал из осокоревой или сосновой коры кораблики, сажал туда пойманную мышь и отправлял в путешествие под парусом из тетрадной страницы. Мне казалось, что мышу будет чертовски интересно попутешествовать, увидеть новые берега, и, как знать, может быть, этот храбрый мышь доберется до мышиной земли обетованной? Глупый я был в детстве, во все верил, совсем как старший сержант Голядкин.
Где твое детство, бард Авдей? Может быть, ничего этого не было, а? Старость начинается, когда человек перестает чувствовать весну как жизнь заново. У природы не бывает старости, для нее весна – это всегда новая жизнь. Как ты писал когда-то, вспомни!
Ты еще падаешь в весну, Авдей, летишь в ее звенящую щедрость вместе со всем миром? Не знаешь? А жаль…
И только для людей эта весна стала весной смерти, весной злого, неупокоенного железа, поднятого ими самими из гордыни и по глупости.
А к вечеру мы неожиданно встретили местного богуна.
Деревня стояла на высоком взвозе. На краю, как полагается, угнездилась маленькая беленая церковка с красно-коричневой луковкой купола, увенчанного чем-то вроде широкого листа, темного на фоне заката. Когда мы подошли поближе, выяснилось, что над церковью красуется самый настоящий зеленый лист, выкованный, наверное, из медного листа, позеленевшего от времени.
– Это церковь Ивана Подорожника, – пояснил Левон. – Пойду-ка я потолкую с местным богуном, если он, конечно, жив еще.
Местный богун, однако, сам спускался по глинистой тропинке с невысокой горушки, поросшей полупрозрачными, словно тюлевыми весенними березами, выглядел он вполне живым, бодрым и даже не искалеченным. Подойдя к нам, он степенно поклонился всем, потом подошел к Левону, и они обнялись, как старые приятели.
Богун Тихон, как он представился, был худым, жилистым, невысокого роста мужчиной лет тридцати, с острым, подвижным лицом, похожим на летящий боевой топор. Богун был одет в какой-то длиннополый коричневый кафтан и зеленые резиновые сапоги на желтой подошве. Аккуратно подвернутые полы кафтана были мокры и испачканы землей. На поясе на неизменной богунской веревке болтался пучок широких грязно-зеленых, словно стеганых листьев.
– Здорово, Левон, – сказал богун. – Вишь, что творится-то? Беда пришла, беда… Далеко ли направился? Ежели город свой бросил, значит, по важному делу, так куда, если не секрет?
