В одном помещении был душ с латунными кранами, из которых текла холодная и теплая вода. В боковой пещерке деловито чавкал поршнями и похрипывал паровой двигатель. Медные и бронзовые детали масляно блестели в свете неярких электрических лампочек. Судя по комфортабельной могиле-убежищу деревенского бога, к пробуждению злого железа в Подорожниках готовились давно и основательно. Ни одного железного предмета я не заметил не только в склепе, но и на всем кладбище. Странно это было, особенно после того, что мы видели в Зарайске и в поселке с разрушенной церковью. Видно, местные боги не очень охотно делились между собой информацией.
После ужина, когда убрали оловянные тарелки и липовые черпаки, богун Тихон сказал:
– Ну вот, пришло время потолковать о том да об этом. Вас, значит, господа-товарищи, шестеро, и идете вы к всебогуну Агусию, пока сами не знаете зачем. Так?
Мы молча согласились. Действительно, а что мы там у этого Агусия делать будем? Я как-то этим вопросом не задавался, просто полагал, что все само собой решится, Люта с Гизелой позволят мне сыграть дорогу домой, а всебогун уймет взбесившееся железо. Как он это сделает – я не знал. Может быть, соберет какой-нибудь большой совет из местных богов и выступит на нем с пламенной речью, а может, еще что, ему виднее.
– Значит, Авдей-дорожник, две его обочницы, Люта да Гизела, Константин-герой, ты, богун Левон, Гонза-крутой и Степан-лох. Всех перечислил, никого не забыл?
– А почему это мы вдруг обочницами стали? – обиделась Гизела. – Я, между прочим, дипломированная магистка, а не какая-нибудь обочница. Да и она тоже не из плечевых! Мы аймы, если уж на то пошло, хотя и неполные по милости вон того типа.
Гизела показала на меня.
Старший сержант Голядкин на лоха не обиделся, привык, наверное. А может, хватило ума не перебивать. Я тоже промолчал, а чего, собственно, спорить?
– Ну, как же не обочницы? – удивился Тихон. – Авдей, который по-вашему бард, он по-нашему лирник или дорожник. А у каждой дороги, как водится, две обочины, которые эту дорогу держат, вот и получается, если он дорожник, то вы – обочницы. Только не разберу, которая из вас, красавицы, правая, а которая левая.
– Мы – благородные аймы, – твердо сказала Люта.
– Это вы по-благородному аймы, а по-нашему, по-простому, – обочницы, – усмехнулся богун.
– Ладно хоть канавами не обозвал, – буркнула Гизела. – От канавы до шалавы…
– Помолчи, Гизелка, – оборвал ее богун Левон.
– Ну-ка, лирник-дорожник, покажи-ка свой инструмент, – попросил Тихон.
Я расчехлил гитару и осторожно протянул ее богунам. Они оба, Левон и Тихон, склонились над моей красавицей, пошептались, потом Тихон бережно взял гитару и протянул мне.
– Ну-ка, сыграй что-нибудь, только не в полную силу. А вы, девки, не вмешивайтесь, а то окажемся все невесть где. Сдается, у него что-то с гитарой не то.
Я попробовал строй, слегка подтянул первую струну, взял несколько аккордов и вопросительно посмотрел на Левона. Тот кивнул, и я начал:
И опять дрогнуло пространство, с трудом выпростав из себя дорогу. Но эту дорогу можно было пройти только пешком и никак иначе, весь смысл ее был в трудном преодолении пространства, да и начала она не имела, так же как и конца. Люта с Гизелой и на этот раз оказались внутри музыки, вот только пряди звуков, плавные, словно речные водоросли, словно обтекали их. Тонкая женская рука с четкими венами, крепкая и загорелая, с коротко подстриженными ногтями, уверенно отводила музыку в сторону. Кому принадлежала рука, я не видел, лицо женщины было скрыто дорожным капюшоном, но мне почему-то казалось, что она улыбается.
