Дальше – жилка Тальи Памятливой, слышишь, как плачет-печалится, только тронь? Память – она ведь не всегда радостной бывает, иногда и всплакнуть тоже не грех. Всплакнуть да вспомнить по-хорошему, глядишь, печаль-то и отпустит. Да и настоящей радости без печали не бывает, просто на все свое время. А уж когда плакать, а когда смеяться этой струне – это музыканту решать, больше некому.
Эта вот, четвертая, – Мотрея Тихушника, ни толста, ни тонка, а так, средненькая, как жизнь у большинства людей. Так и звучит, ни высоко, ни низко, а дело свое делает. Вроде бы и незаметная она, а попробуй-ка без нее сыграть, не та музыка выйдет. Жизнь свою Мотрей прожил скромно, перед людьми не выделывался, а память о нем осталась крепкая и добрая. Вроде никуда не торопился, а всюду поспел.
Пятая – Прошки Зачинщика. В старые времена перед битвой всегда для зачина ругателей на поле выпускали, кто, значит, кого переругает. С них и сражение начиналось, с ругателей, они же первые и кровь свою проливали. Охальник был этот Прошка знатный, да только охальник охальнику рознь, иной и обругает, а на душе легче становится, а другой сольстит, да так, что хоть в петлю лезь. Без брани нет России, недаром слово «брань» означает у нас и ругань, и битву.
И уж последняя, басовая, самого Егория Защитника, славный был воин, и память о нем осталась славная. Жила его крепче крепкого и гудит так, что аж в небе отдается. Бас хору опора, всякая музыка на басах лежит, как на дорога на земле-матушке.
Богун помолчал немного, поскреб бороду и добавил:
– И еще вот что тебе скажу, лирник. Ты, конечно, здесь пришлый, да только мне почему-то сдается, что ты не чужак, а просто блудный. Пошлялся по миру, да и домой воротился, так что, может быть, тебе это и не все равно. Все эти боги, которые тебе жилы дали, они невыборные, то есть никто их не выбирал, поэтому они как бы сами по себе. Так что я, рассказывая о них, грех на себя беру, да что поделать. Выборные боги, знаешь ли, свои жилы никому так просто не дадут, они сами из кого хочешь все жилы вытянут.
– А что за струну ты мне поначалу дал, Левон? Ну, ту, которая с дребезгом? – спросил я у богуна. – Она что, тоже божья жилка, или как?
– Это Тыры Жульника жилка была, не иначе, – смущенно ответствовал старый богун. – Жульник – он кем хочешь прикинуться может, не человек, не бог, а сплошная обманка, его только по дребезгу и узнать можно, да и то не всегда. Не выбрали его, вот он и вредничает, каждой бочке затычка, вот какой он, этот Жульник. Сплоховал я, признаюсь, обознался, да и ты тоже ведь сам выбрал, так что он и тебя провел, так ведь?
– Так, – согласился я. – Только я в ваших выборных да тех, которые сами по себе, богах не очень-то разбираюсь, а дорогу сюда сыграл и на обычных струнах. Стальных, купленных в магазине. Недешево они мне обошлись, что верно, то верно, но теперь-то что говорить, хотя жалко, конечно, было их в яму бросать. Хорошие были струны. А скажи-ка, Левон, насовсем мне дали эти божьи жилки или только на время, в аренду, так сказать?
– Во-первых, тебе в этот раз не просто дорогу сыграть предстоит, – важно ответил богун, – а кое-что посерьезнее сделать. А во-вторых, те струны у тебя были наверняка не простые, а наигранные. Вот бывают намоленные иконы, знаешь, наверное, так и струны бывают наигранные. А о добре, зарытом в землю, не жалей, все равно его лучше не откапывать, к беде это. Что же до того, насовсем тебе эти божьи жилки дадены или на время, так это мне неизвестно. Да и бывает ли оно вообще, это твое «насовсем»? Все мы на земле временно, а хотим думать, что насовсем.
Я собрался было ответить, но не успел, потому что к нам подошли Костя с Гонзой. Женщины держались немного поодаль, а на веранде суетился деловитый старший сержант Голядкин, заканчивая укладывать рюкзаки. Видимо, он сам определил себя завхозом нашей экспедиции.
– Ну что, пора? – спросил Костя. – Отдохнули, и будет, а то еще понравится отдыхать, чего доброго. Привыкнем, племя организуем, вождя выберем, да вон хоть Левона. Чем не вождь?
– Точно, – подтвердил Гонза. – Не фига расслабляться, что мы, коробейники на отдыхе, что ли? Пакуй свой инструмент, музыкант, и айда!
– Погодите, ребята, – сказал я. – Хочу попробовать прорваться к Агусию еще раз, может, сейчас получится.
– Может, не надо? – спросил Костя. – Не получится, совсем потеряешь веру в себя, что нам тогда делать? Я вот в книжке читал, что если у мужчины с женщиной сразу не получается, то он теряет веру в себя, и тогда – кранты всей мужской силе.
– Зато если уж получится, то этот пацан такую уверенность приобретает, что не успокоится, пока всех телок в округе не переимеет, – со знанием дела возразил Гонза. – Так что херня все твои книжки, давай, Авдюха, сбацай нам путь-дорожку. Девочки вон подпоют, а надо, так и мы подтянем. Как, подруги?
