Костя с Гонзой вернулись с шестью амулетами из небесного железа. Браток хотел было спросить, где пленник, но увидел зареванную Люту, посмотрел на поле, все понял и ничего не спросил, только хмыкнул. Богун Левон взял амулеты, долго рассматривал их, разве что не нюхал и на зуб не пробовал, потом снова вздохнул и раздал нашей команде, пробурчав под нос, что авось поможет, хотя и сомнительно.
И мы, так и не отдохнув, пошли дальше. Не получилось привала. Мы снова спустились к реке и опять шли по берегу, минуя деревни и небольшие городки, ступая по краешку воды. Река разливалась все шире, медленно вталкивая широкие теплые, обманчиво ласковые языки разлива в низины, подтапливая пойму, огороды и прибрежные дома. Синее плоское зеркало мелководья кое-где простиралось до самого горизонта, далекие деревья, стоящие по колено в воде, казались миражами. Берег понемногу поднимался, под ногами перестало хлюпать, мелькнула серая полоса асфальта, и скоро мы бодро шагали по твердой дороге, петляющей по густому, пахнущему не то новым годом, не то похоронами ельнику. В лесу кое-где еще лежал снег, зернистый и хрусткий, словно чешская бижутерия, от ельника тянуло холодом, ржавая, подсохшая хвоя грубой кабаньей шерстью топорщилась на обочинах дороги. Повсюду виднелись вытаявшие пластиковые бутылки, разноцветные пакеты и прочая упаковочная гадость, видимо, места здесь были обжитые и отнюдь не девственные. Известное дело: где люди, там и мусор, и наоборот.
Я чувствовал, что здорово устал. Рюкзак немилосердно давил на плечи, да и гитара, казалось, такая легкая, существенно потяжелела. Рука, которой я придерживал гриф, онемела, и время от времени я перекладывал инструмент с одного плеча на другой.
Лес поредел, справа от нас потянулся длинный, выкрашенный облупившейся зеленой краской забор. Из-за забора не доносилось ни звука, вообще было удивительно тихо, только птицы цвенькали в кронах деревьев, да где-то неутомимо колотил дятел, ни дать ни взять мой сосед сверху из той, прошлой жизни, вечно озабоченный ремонтом своей квартиры. В одном месте в заборе обнаружилась дыра. В самом деле, что это за забор такой, без дыры, что мы, не в России, что ли? Россия вообще страна заборов, слава богу, дырявых, а то было бы совсем глухо. Сквозь означенную дыру виднелась скучная и пустая баскетбольная площадка, да несколько покрашенных в синий и желтый цвета домиков, похожих на фургончики автолавки, с навесами и широкими окнами на фасадах. Видимо, мы проходили мимо очередной турбазы, их по берегу Мологши понатыкано – не сосчитать.
Моя догадка скоро подтвердилась. На фанерном щите, справа от дороги красовалась надпись, исполненная псевдославянским шрифтом, – «Офеня». Ниже буквами поменьше значилось: «Турбаза торгово-промышленного объединения „Коробейники“. Коробейников ни на самой турбазе, ни в ее окрестностях не наблюдалось, наверное, сезон для них был неподходящий. Не ситцевый, не парчовый и не бархатный – железный. А может быть, корбейники, как многие перелетные существа, еще не воротились с юга.
Левон протиснулся в очередную дыру в заборе, огляделся и приглашающе махнул нам рукой. Мы проследовали за ним и оказались на территории турбазы. Здесь подлесок был аккуратно вырублен и росли мачтовые сосны, золотисто-красные, мощные, словно органные трубы, сам воздух над ними, казалось, тихонько гудел на разные голоса. Это и есть истинная тишина, когда над тобой качаются далекие кроны, а меж ними светится синее апрельское небо.
Из всех домиков богун выбрал крайний, разрисованный забавными графитти на торгово-промышленную тему. На фанерных стенах в подробностях, в виде комиксов, был представлен сюжет знаменитой народной песни «Коробейники». Подробности оказались весьма откровенными и довольно забавными, неизвестный художник был, несомненно, талантлив, а героям его произведений скромность не была свойственна вообще. Как истинным коробейникам.
Около домика имелось обложенное битым кирпичом кострище с горсткой синевато-серого пепла, дощатый, небрежно сколоченный из необрезных досок стол под покосившимся навесом и почерневшие от непогоды лавки. Кто-то был здесь совсем недавно, потому что костерок еще слегка курился едким дымом.
Мы немедленно накидали в него сосновых шишек, благо, этого добра здесь было предостаточно, вздули огонь, запорошившись пеплом, и очень довольные собой расселись на лавках, с облегчением свалив осточертевшую поклажу на веранду. Гитару я взял с собой и прислонил к столу. Почему-то когда я ощущаю под пальцами гитарный гриф, даже через кофр, мне делается спокойнее. Все мое – у меня с собой. Воистину с собой!
