Эти слова звучат в начале захватывающей пятисерийной драмы Крейга Мейзина «Чернобыль». Их произносит Джаред Харрис, исполнивший роль Валерия Легасова, химика, который играл важную роль в советской правительственной комиссии по расследованию катастрофы. В другом, более позднем эпизоде он восклицает:
Наши тайны и наша ложь… вот и все, что нас определяет. Когда правда оскорбляет нас, мы… лжем, – и лжем до тех пор, пока не забудем, что она существует. Но она… она все еще есть. Каждая ложь, произнесенная нами, увеличивает наш долг перед правдой. Рано ли, поздно ли, но по счетам приходится платить. Так и взрывается сердце [ядерного реактора] РБМК: из-за лжи… Правде безразлично, что нам нужно и чего мы хотим. Ей безразличны наши правительства, наши идеологии, наши религии. Она будет ждать, затаившись, сколько потребуется. В этом и состоит дар Чернобыля. Когда-то я боялся того, сколь дорого придется заплатить за правду. Теперь я спрашиваю лишь об одном: какова цена лжи?
Насколько я могу судить, настоящий Валерий Легасов никогда такого не говорил – и все же это самые запоминающиеся слова в сериале. Их трудно забыть, поскольку они рассказывают о том, во что мы предрасположены верить, – а именно, что чернобыльская катастрофа символизировала упадок и разрушение Советского Союза, точно так же как потеря Сингапура была упадком и разрушением Британской империи в миниатюре.
В каком-то смысле это, безусловно, так и было. Сперва советские власти попытались скрыть случившееся. Эвакуировать людей из Припяти начали только 27 апреля, примерно через тридцать шесть часов после взрыва, разрушившего активную зону реактора на четвертом энергоблоке. Прошло еще полтора дня, и только тогда советское правительство публично признало аварию, – но лишь потому, что ее обнаружили в шведском госуправлении по ядерной безопасности. Зона отчуждения – с произвольно выбранным радиусом в 19 миль (примерно 30 км) – была установлена только через шесть дней после катастрофы. Местным жителям, попавшим под облучение, лгали, говоря, что уровень радиации низок. Советские граждане в целом и не подозревали, какой опасной была ситуация в первые дни после аварии. По словам ведущего историка современной Украины, попытка умолчать о катастрофе «подвергла опасности миллионы людей в стране и за рубежом и привела к неисчислимым случаям лучевой болезни, которых при иных обстоятельствах можно было бы избежать»[976]. Пожарных – например, Владимира Правика – отправили на смерть, чтобы огонь не охватил другие реакторы. Позже в зараженную местность бросили солдат (таких как Николай Каплин) – «ликвидаторов», или «биороботов», – почти не защитив их от огромных доз радиации. Все эти люди – а вместе с ними и вертолетчики, которые сбрасывали тонны бора, свинца и доломита на открытую активную зону реактора; и шахтеры, рывшие под реактором туннель для установки охлаждающего слоя, призванного предотвратить «китайский синдром»[977], – были достойными наследниками самоотверженного пушечного мяса «Великой Отечественной войны», тем более что обе попытки оказались бесполезными[978]. Катастрофа имела как активные, так и скрытые причины, и некоторые из них, несомненно, несли уникальный советский характер. Операторы реактора шли на неимоверный риск, в духе девиза «Сумеем во что бы то ни стало!», внедряемого советской пропагандой с 1917 года, особенно в конце сталинских времен и в эпоху Хрущева, – иными словами, в годы становления ключевых действующих лиц чернобыльской драмы. И дефекты конструкции самого реактора, и то, что операторы понятия не имели о его потенциальной неустойчивости, – все это проистекало из специфической политэкономии планового хозяйства[979]. Однако в известной мере Чернобыль мог случиться где угодно, и мы это еще увидим.
