Злые духи полностью

Она молит. Отец взглядывает на нее робко исподлобья, выдвигает ящик, роется в нем дрожащими руками и достает револьвер.

– Обними меня, Аня, в последний раз!

– Надеюсь, отец, что ты не собираешься стреляться дома: это убьет маму. Поди куда-нибудь… делай что хочешь. Я больше не в силах. – И Аня падает на стул.

– Аня… – окликает он ее опять.

Она поднимает голову.

– Я – приговоренный человек, но что будет со всеми вами. Какой ужас!..

Аня вдруг выпрямляется и, как-то вытянув шею, вглядывается в отца.

– Я, Аня, – говорит он, смотря в сторону, – человек решенный, жизнь моя кончилась, ценой этой жизни я искупаю мое роковое увлечение… Аня, тебя я любил всегда больше других детей… тебе я поручаю твоих сестер и братьев… твою мать… твоя мать не вынесет… я это знаю! О, Варя, Варя, прости, прости… Я – подлец! О, какой я подлец… О, если бы я мог жить и искупить вину мою! Но все кончено, кончено!

– Папа… – вдруг говорит Аня, – ты погоди стреляться до завтрашнего вечера – застрелиться всегда успеешь. Я пойду еще раз к этому… к Григорьеву и попрошу.

– Да, да, Аня! Может быть, его тронут твои слезы… может быть…

Аня еще пристальней смотрит на отца.

– Дорогая моя девочка, может быть и вправду все уладится? Клянусь тебе, что после такого тяжкого урока вся моя жизнь – для мамы и для вас. Это ужасный, ужасный урок… клянусь тебе… Куда ты?

– Я страшно измучилась и устала. Спокойной ночи.

Уже три часа ночи, а Аня, не раздеваясь, все ходит, ходит по своей комнате.

Как хорошо, что у нее есть отдельная комната, и с ковром, который заглушает ее шаги.

Она за эти несколько часов пережила жизнь, состарилась и отупела.

Что ж, если нет другого выхода. Ведь отец, не желая сознаться самому себе, желает этого.

Вот теперь она видит, насколько велика ее любовь к семье, и она еще больше уверена, какая легкая и пустая вещь самоубийство. Жизнью пожертвовать было бы легче – гораздо легче.

Да неужели правда это так ужасно? Может быть, это один из людских предрассудков? Ее сестры рассказывали о некоторых из своих подруг… Выходят же девушки замуж иногда за совершенно незнакомых им людей, без любви.

Отчего же она так дрожит от ужаса и отвращения?

Другие продают себя за гроши, а ей заплатят двадцать тысяч! Она сжимает руки и злобно усмехается. Прав отец – все можно купить на свете – если не деньгами, так любовью.

Вот, если взять самого святого, самого гуманного человека и сказать ему:

– Убей – и не будет больше убийств.

– Укради – не будет воровства.

– Возьми маленького слабого ребенка, причиняй ему самые ужасные страдания – и целый народ будет благоденствовать.

Каково будет этому святому? Но он должен согласиться.

А если он не согласится пожертвовать таким образом своими чувствами, значит, он не любит человечества, не хочет пожертвовать собой для него.

Цель оправдывает средства!

Аня нервно смеется и ходит, ходит, ходит, радуясь, что никто не слышит ее шагов.

Григорьев вскакивает при виде Ани, и они стоят молча друг перед другом.

Его лицо горит и руки дрожат, когда он берет муфту из ее рук.

– Я пришла за бумагами, – гордо говорит Аня, – и прошу вас еще раз отдать мне их так… даром.

– Нет! – упрямо произносит он сквозь зубы.

– Я бы должна была упасть на колени, плакать, молить, но я не могу – я слишком замучилась, – говорит она.

– И хорошо делаете. Оставим мелодрамы вашему папаше. Дайте я сниму вашу шляпу.

Она вздрагивает от гадливого чувства.

Не хватит, не хватит силы… она сейчас уйдет… но что тогда будет?

Как бы удержаться – не схватить вот этой бронзовой чернильницы и не пустить в наклонившееся к ней лицо.

Только бы удержаться, не погубить «их всех!» Если бы можно было сейчас захлороформировать себя – и потом проснуться уже дома!

А он наклоняется все ближе и ближе… Что это – кажется, объясняется в любви?

Улыбка, похожая на гримасу, ползет по ее губам.

Что он говорит?

…Только и думал что о ней. Жил мыслью, что она придет… страсть… безумие… если бы она не пришла, застрелился бы…

И этот – стреляться!

Его губы касаются ее щеки.

Она вскакивает, как под ударом хлыста.

Нет, нет – она не может без хлороформа!

Она уйдет… мама, сестры, простите, она не может… поймите… ведь есть, Господи, жертвы и не по силам…

Рука Ани машинально тянется к чернильнице… А что потом?

Вон он сжал кулак, и губы его кривятся…

– Есть у вас вино или водка? Дайте, пожалуйста, большой стакан… целую бутылку…

– Теперь я могу уйти? – спрашивает Аня Григорьева, лежащего ничком у ее ног.

Лицо Ани в красных пятнах, глаза горят и губы вздрагивают.

– Слушайте, – говорит Григорьев, поднимая голову и с мольбой смотря на Аню, – да скажите вы мне что-нибудь! Ругайте, бейте меня, что ли!

– Давайте мне векселя, и я уйду. Где моя шляпа? – говорит Аня с гримасой отвращения.

Он поднимается на колени и хватает ее за руку.

– Анна Романовна, да неужели вы не понимаете… видя вас с вашим отцом… слыша, что говорилось вокруг вас… зная вашего отца… я думал… наружность обманчива…

– Что вы такое говорите там? – нетерпеливо вырывается у Ани.